Том 1 ⋆ Страница 5 из 18 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 1

***

С точки зренья классического стихосложенья,

тексты есть приближенье

к Слову, прозрачному, как начало,

увеличительное стекло,

сквозь которое надо чтоб протекло

небо на легких мочало.

Если речь вдруг заходит о темноте –

то примерно о той, что и в животе,

в чьей пастушьей жалобе – что-то от стансов.

Благословенно животное, перед концом

недогадливо, ибо и за крестцом –

то же пространство.

Оживая, игрушечное авто

в «Аллилуйя!» захлебывается не то

«вау-вау» – досасывает батарейку.

Подлежащее в «средство преследует цель»

неочевидно (попробовать трель

и канарейку).

Певчий в «Вечной памяти» о другом

певчем борется с общим врагом,

как изъеденный небом мозг – с амнезией.

Тот, кто в пустоте океан отыскал

через самое сильное из зеркал, –

тот и станет мессией.

2001

***

Время и есть притяженье вещей,

вид из окна: кто куда глянет.

Тянет не к человеку вообще

и не просто к этому – тянет

выбраться вон. «Ты один», «ты одна» –

от ушедших отставший бред.

Речи слились и дошли до дна,

и назад им дороги нет.

Тихо, как в люльке, в дыхании двух

как легко умирает миг,

как потом их глаза обсуждают вслух,

с высоты озирая, мир…

А потом мы гадаем, как обмануть

с невозможною вестью гонца,

как начать без конца и начала путь,

с какого такого словца.

2001

***

Стоя на месте, уже плывешь,

как пустота по глазу.

На каких ногах обойдешь

то единственное, что все сразу,

что не может ни литься, ни течь,

ни журить преступника темя?

«Распахнувшая объятья веч…»

Нет – без цвета, вкуса и запаха время.

По отсутствию чуемое полотно:

у-постельные битвы, у-престольные бойни

появляются, исчезают, само волокно

нерастрачиваемо – как любовь,

каковая по сути – возможность, среда,

каковой и душе, в общем-то, надлежало…

Долгожданного «навсегда»

неожиданное начало.

У лица, застигнутого врасплох,

у земли на пороге вторженья

зимы, у любой из пустых дорог –

сразу всех трех времен выраженье.

2001

Стихотворение

Чувствуя настроенье листа,

больше зависишь не от того,

частью, по определенью, чего

был или, видимо, стал –

из наград

за посвященность в каприз белизны

некий, похожий на взгляд кривизны

на Лобачевского, взгляд

кажется большей, и страшно спугнуть

то, во что нечем взглянуть,

что во времени, но не в реке,

к следствию под углом –

вскользь овладело стеклом

око, но дело в руке:

как вода,

горсть замышляет помалу уйти

через стоящее, как в горсти

вода, тихое «да» –

сколь веревочка в пальцах ни вьется,

что-то похожее на это «да» остается.

2001

***

Каким-то, доныне неведомым, взглядом,

несвойственным мужеской зрелости, –

как будто бы кто-то невидимый рядом

добавил, по случаю, смелости –

окинув все это, уже не пытался

вернуть ее паводку зрения,

но сам, растворенный бедром, проникался

бесцельным теплом сотворения.

«О боже, куда мы идем…» – повторяя,

как в ливень бредя между строчками,

сошел в духоту со ступеньки трамвая,

залившего площадь звоночками.

2001

Шлюз Щара – канал Огинского

Мертвым каждый бывает дольше, чем живым.

Справа – железные створки по грудь в воде,

левей – кусты, там иная река, и вы

на мгновенье оказываетесь нигде.

Чувства не исчезают. Вот полумрак,

производное – дна? ивняка?

Наплывают ветки, подъем, ивняк

обрывается. Вот река.

Суша – тоже река, ее косе

в этом месте достаточно кулака.

Правы, в две глубины, как в одну, осе-

дающие облака.

Здесь имеет дело глазное дно

с тем, что, в общем, не имея дела с глазами,

видно на манер вашей собственной переносицы, но

что убедительнее, чем вы сами.

2001

Завтра

Завтра я совершу столько-то дел.

Ближе к вечеру любой придел – предел,

«Enter», проход каретки за новой строкой,

из коей не зачерпнуть рукой.

Завтра я вспомню забытое так давно,

что случилось или случится оно – все равно

в этой поперечности, схожей с глоткой змеи,

для которой все мышки – свои.

Непрерывность. Неприбранность. Снежный ком

подозрений. Луч, овладев зрачком,

на стене рисует, и, не бог весть

что, оно там все есть.

Неочевидное – на кой ляд?

Вся материя – в шелесте, идущем с ляд-

вия милой: оному внять –

все равно что слинять

из сомкнувшихся челюстей.

Ожидание: наверху – вестей,

горизонтально – затей, подсознательно – автора,

ничего не трогая – завтра.

2001

***

Время – всего лишь скорость воды в реке.

Скорость воды, прибывающей в желобке

туфли, оставленной на дожде,

вдруг окажется прежде-

временной величиной –

и глубине не бывать длиной.

Поднадоевший рассказ облаков

о поражении берегов,

подбивающий на – правей и над –

выход из координат

(на деле не более чем променад за шахматные поля

голого короля),

голодному уху слаще твоей лапши

о Соломоновых копях души,

ибо, если на берегу есть хоть один предмет,

как он там объявился? То есть, «там» – это попросту «нет»,

тогда как все подбирающая вода –

даже самое неподбираемое – «да».

Всё уже «да» да еще плывут

ожиданья сквозь ожидающего, буд-

то не- неких невесомых картин,

оставляя, в конце концов, один на один

глаз и складку ситчика, каждая нить

коего, может быть, может уже не быть.

2001

***

Слишком много Венеции.

Человек – это его мечта минус его реальность

(преступления давность –

наказанье, конец любви –

словосмешенье, «живи» –

основная пустых небес ментальность).

Место, где одинаково некуда дальше плыть и идти,

отчего, собственно, и умереть

чье-то сердце было готово

(против времени пущенное «пусти-

те, не могу на это смотреть,

покажите снова!»),

так же просто вынести, как проход

через площадь – мадонны Литта:

свет, как человек, ищет брод

в том, что по тысячам лиц разлито

(в этих поисках определенья «тот»

притяженье «этого» скрыто).

Тонкий известняковый культурный слой

на безрыбье аквамарина,

по авансцене идущая в это стойло

многопалубная махина

(действие, необязательностью где-то

напоминающее возвращенье поэта

в город, осложняется тем, что на бывшее alter ego

с бывшего противоположным брега

смотрит новое. Тот же взгляд –

у строфы, канала, квартала.

Соглядатаю, чьи глаза норовят

проскользнуть между «стало»

и «было» в «становится» – не до зренья:

отражаясь в строчках, безрыбье грозит потопом

зазевавшемуся зрачку. Аминь.

Каждому Вольфу Мессингу – свой камин!).

Не противопоставленное понедельнику воскресенье,

львы, не противопоказанные антилопам,

набережные, не пугающие ступню – так они длинны,

золотой отлив глубины

на полу собора. Еще немного –

окончательно выяснится соотношенье того, что внутри и вне-

и какого из известняков, зане

время – реакция на происходящее Бога.

2001

***

Все оттенки сизого,

паутина не там, сям – вся картина,

трасса – взапуски! – вниз, на го-

ру ли – оптика тверда: паутина.

Успокаиваешься на лету. Сами эти

потерявшие меланин холмы –

мысль о лете,

дотянутая до зимы,

продолженье истории

о крае света, пусты-

не, о своего рода море –

вид с высоты,

то бишь с голого места:

времени манекен…

все стоишь, смотришь, не ста-

новясь никем.

2001

После тебя

***

После тебя была еще страсть,

две влюбленности. Или три.

И эта словосочетаний напасть

развивалась, как будущее, разъедающее изнутри.

После тебя было уже как-то легче.

Не то чтобы что-нибудь лечит,

но, наблюдая со стороны

за смычком, колебанье струны

воспринимаешь, как некий, похожий на свой

собственный, голос – не как гармонический вой,

застающий в любую минуту врасплох:

вынырнул на – как оглох.

Жить своей жизнью – по-своему замечательно. Знать

место, время, предчувствовать текст, обнимать

другую настолько, что та, гравитации не любя,

вдруг похожей становится на тебя,

я – на нее, когда-то и ты

о мои стачивала черты,

чтобы круг замкнулся, и ни ветерка:

видишь, тяжесть несовпадений легка,

проницаема и сродни

воздуху – по крайней мере, корни одни

у железа на сердце и на ладони, дело

лишь в степени сжатости: тело

разумное превращается в мышь

предполагаемую, тогда как тела небесные – лишь

усиливают резкие очертанья полей,

контрастируя с ней.

2002

***

«U-2» не в Ирландии,

Бродский не в Ленинграде,

вышедшая на Запад волна,

чем дальше, тем, видимо, более –

не океан, не море,

но неизбежность, будущее, страна.

Н2О, оседая,

выдаст твердое «да»

золотому, сканирующему материки,

что до глаза –

побережия плаза

возникает не из океана – из более необъятной реки.

Очертания, континенты,

когда и луна и солнце – лишь хим. элементы,

луна – купрум, солнце – кобальт или…

Убери из-под ног старую, скажем

плоскость – тут же новая ляжет

под ноги: хочешь – здесь, хочешь – вдали.

Из окон последних у побережья

зданий плоскости – больше, реже

воздух, но им дышать –

что пить; если исчезнуть,

будут фонтанчики местность

сквозь не исчезнувшие легкие орошать.

Удаляться от океана опасно:

все, что земле подвластно, –

уходить из-под ног, что на-

много академичнее в исполнении солнца и горизонта

(горизонт, разумеется, в синем) на сон

грядущий не то со сна.

Мысль когда-нибудь обрывается, как деловая,

ускользнувшая от скорости скоропись. Узнавая

по подсказке небес,

что дальнейшее перемещение по горизонтали

целесообразно едва ли,

и земля за спиной – окончательный лес

не то поле,

по сути – все то же море,

отвоеванный в честной борьбе гектар

начинаешь ценить: нет зеркальнее стен, в доме –

никого, что и требовалось, кроме

вытерших с потолка побелку отар.

2002

***

В днях – в необитаемых залах,

вхожи в этот состав

то ли строка, то ли запах,

сдуру или устав

от бестелесности, в случае запаха столь мимолетной,

что рядом с нею случай строки –

утоленье жажды из летней,

по названью, реки.

2002