Том 1 ⋆ Страница 18 из 18 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 1

О поэзии.

Высказывание Салтыкова-Щедрина о том, что писать стихи – все равно что ходить по разостланной по полу веревочке, да еще на каждом шагу приседая, или же встречающееся в учебниках определение стихов как ритмически организованной речи – касаются формы, но не сути предмета.

Непонятно, отчего прогулка с приседаниями по веревочке заставляет душу замирать, а ритмическая организация превращает речь из способа передачи мысли во что-то большее. Так же как неясно, почему одна прогулка по веревочке подобной властью над нами обладает, а другая нет.

Пример Салтыкова-Щедрина показывает, что поэзия – вино, которое действует не на всех. Что же это за вино? Чтобы ответить, примем стихи за средство и обратимся к цели.

***

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

Мы – на пустынной дороге под мерцанием Млечного Пути. На главной, как мы всё сильнее чувствуем, нашей дороге, в своем истинном положении: в одиночестве среди музыки сфер, в самом центре божественной картины:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Как легко приобщиться к этому чуду, войти в состав этого сиянья… И как это невозможно и всегда будет невозможно:

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

Ничего не жду. Ничего не жаль.

Я ищу свободы и покоя!

Хочу забыться и заснуть. Но так,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

чтоб

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

Речь – о мировой гармонии и своей от нее отлученности, о том, что все вокруг полно любви и живо незримою жизнью, о желании перейти в прекрасное вечное ценою потери своего кровного. Речь о главном. О тайном. Цель Лермонтова – перевод сознания из безвыходной конкретности в предельно-желанную отвлеченность – достигается в двадцати стихах, живопись первых шести из которых («Спит земля в сиянье голубом») оживляется музыкой чувств, чаяний и их воображаемого, вновь живописного, исполнения («Надо мной чтоб, вечно зеленея,/ Темный дуб склонялся и шумел»). В основе этой живописи и музыки – глубочайшая образность, создаваемая точностью каждого слова при неслыханной новизне (отсюда – и новой высокой простоте) словосочетаний.

***

Вот иное. Без Млечного Пути. Без пейзажа:

Есть в близости людей заветная черта,

Ее не перейти влюбленности и страсти, –

Пусть в жуткой тишине сливаются уста

И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года

Высокого и огненного счастья,

Когда душа свободна и чужда

Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее

Достигшие – поражены тоскою…

Теперь ты понял, отчего мое

Не бьется сердце под твоей рукою.

Удивительно, как это, вроде бы совсем другое и совсем о другом, – о том же самом. О главном. О тайном. О недостижимости в отношениях людей той высоты, что породила живую любящую душу, но скрыла от нее, души, тайну ее непреодолимого одиночества. О тоске души по равновысокой себе другой душе. Цель Ахматовой – перевод сознания с предметно-любовного (назовем это так) на отстраненно-нездешний уровень – достигается обезоруживающей простотой описания духовной и телесной близости, полной словесной выраженностью, погружаясь в которую, не нуждаешься ни в музыке, ни в живописи, то есть в средствах, а идешь прямо к цели – к «заветной черте», за которой исчезает другая душа и один на один с собою остается твоя собственная.

***

Двух, столь разных, примеров довольно, чтобы уяснить себе цель поэзии, чтобы понять, что, являясь по форме ритмически организованной речью, по сути стихи – это средство выражения чувства своей нездешности на внезапном метафизическом свету, пролившемся из-за случайно приоткрывшегося реального занавеса. Это – превращение «здесь и сейчас» в «везде и всегда». Это – глубоко личная, интимная метафизика. Даже в описаниях природы. «…Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет, и речка подо льдом блестит», – предельно живо, точно, зримо! Но и – таинственно (кто на это смотрит, что ТАК все видит?.. а если это мы вместе с Александром Сергеевичем смотрим, то – мы уже не прежние, а с другими глазами)!..

От чего зависит власть стихотворения над нами? Сравним: «Быть может, прежде губ уже родился шепот и в бездревесности кружилися листы, и те, кому мы посвящаем опыт, до опыта приобрели черты» и: «Любовь – не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». В чем отличие «в бездревесности кружащихся листов» от «не вздохов на скамейке»? В несравненно большей у Мандельштама, нежели у Щипачева, степени художественного абстрагирования, проникающего, минуя реальные «скамейки» и «вздохи», в мир высмотренной до исчезновения внешности, на внутреннем ее уровне поданной натуры. Меняются язык с метафизикой – меняется наше небо.

***

Достижима ли в прозе, живописи, музыке та же метафизическая высота, что и в стихах?

Нет.

Музыка – эмоция в чистом виде. Музыка открывает нам наш источник, наш собственный идеальный образ сквозь временную, ускользающую от фиксации и объяснения последовательность звуков. Живопись открывает нам этот источник в зафиксированном, но ограниченном рамой виде – по фрагменту трудно объять целое. Чувствуя сквозь музыку и живопись себя идеальных в идеальном мире, мы нуждаемся в объяснении этого мира и этих себя. Привычная форма объяснения – мысль, «проза», то есть звучащая в нашем сознании речь, линейная последовательность которой обусловлена временем: мыслим мы, как и живем – из прошлого в будущее. В идеальном же мире «Остановись, мгновенье!..» сбывается. Время исчезает. Линейность событий заменяется чувством «всего сразу», ощущением одновременности мира без нас и мира с нами, причем со всеми сразу мгновениями нашей жизни – прошедшими и ожидающими – сливающимися в наш над-временной образ: «всё сразу».

Осмысленно передать это можно только тем же самым способом «всего сразу». То есть, не прозой, не линейной мыслью, а стихотворной. Стихами. Почему? Потому что стихи – это насквозь прошитая продольными и поперечными связями, максимально «упакованная» в минимальный по объему «файл» таинственная информация: значимость стихотворения определяется тем, сколь многое в сколь малое удалось вместить. При этом главное в стихах – не слова, не последовательное развитие текста, а доходящие почти до зримого предела, соединяющие всё со всем связи. Слова исчезают. Уступая сути. Как виноградины – вкусу. Как это происходит? Чем чудеснее ткань стихотворения – тем мощнее «распаковка» стихотворного «файла», тем больше подключается связей отдельного слова не только с остальными словами стихотворения, но со всем твоим собственным опытом, миро-знанием. И даже не связи – поля. Слово с головой уходит в поле, многовекторно просвечивается ассоциациями не просто с другими словами, но со всем, что видел, слышал, знаешь, чувствуешь, понимаешь. Чем больше чувствуешь и понимаешь – тем больше мира на себе тащит слово (а само исчезает!..), неслыханно-живого мира, не нуждающегося в словах. У гения строфа – Вселенная, уникальная, которая и есть стихи.

***

Рейн научил Бродского писать существительными. Глаголов – меньше. Прилагательных – по возможности, избегать… Но почему это работает в стихах? Потому что стихотворение объективно. Существительное называет объект. Не зависящий от нас предмет. Он такой, какой есть, можно его обойти со всех сторон. В глаголе уже есть налет субъективности: каждый по-своему обходит предмет со всех сторон, по-своему воспринимает действие, видя происходящее со своей точки зрения, основанной на личном опыте. Прилагательное же – субъективность во плоти. «Большой» или «сильный» целиком вытекают из нашего опыта: большой в сравнении с чем, сильный – сильнее чего?.. Стихотворение, это ощущение «кисточки, оставшейся от картины…», – объект. Чудом извлеченный из небытия. Это извлечение – «Вот это и зовется “мастерство”». Как всякий объект, стихотворение неоспоримо. То, что невозможно оспорить. Больше того, стихотворение – объект, с которым ничего нельзя поделать. Сама попытка уничтожает. Пытающегося. Можно обижаться на него, сражаться с ним, не замечать его – оно неоспоримо. Как Земля. Как звезды. Как белеющий парус. Доходит до того, что оно, стихотворение, неоспоримее нас с вами… до вопроса: кто смертнее?.. Человечество и стихотворение – на одних и тех же весах. Физическую формулу, е равно эм цэ квадрат, можно оспорить. Стихотворение – нет. Это означает, что наша человеческая цель – не физическая формула. Всё приходит из оригинальных источников, всё извлекается гениями из самих себя. Сопротивляемость внутреннему каналу, именуемому гениальностью, снижается под влиянием страшно растущей в ходе работы над стихотворным текстом высшей нейропсихической сети. Истина идет порами, каналами в сознании гениев. И несет с собой новую материю.

***

Подлинное стихотворение («всё сразу») – объект, сотворенный образом поэта. Не сознанием белкового тела, а сознанием, творящим тела вроде стихотворений. Эти тела, сотворенные якобы автором, на самом деле только открывают связь между автором «обелкованным», погруженным в воду, и автором, остающимся над нею: поэт оказывается всего лишь промежуточной формой стихотворения, необходимой образу поэта для придания стихам телесности.

Как это работает? Что такое образ поэта? На уровне сути поэт, как и любой другой человек, присутствует уже в виде всех своих совершённых действий во всем своем времени (у физиков: волновая функция данного человека). Там – уже все его стихи, переходящие сюда, в его «временную реальность» через проникновение его «реального» в свой образ, через превращение его времени в над-временность. «Остановись, мгновенье»… Прояви уже существующее! Дай увидеть уже существующие строфы! Отсюда – это ощущение чьего-то чужого, «над-твоего» сознания, из которого приходят стихи. Это «чужое» сознание – проявление образа поэта, то есть того, каким он представлен в мире целиком, на уровне надвременной сути.

Поэты – люди, глубже других проникающие в собственный образ. Извлекая строфы из образа, поэт получает представление о сущности и красоте движущихся вокруг него живых и неживых объектов, но сущность и красоту эту он черпает не из них, не из объектов, а из своего образа, которому эти сущность и красота открыты не как свойства предметов в глазах такого же предмета – самого поэта, а как источник этих предметов и сразу всего объема пространства-времени, в котором заключено их существование и движение.

В своем образе поэт, как любой другой человек, совсем по-иному связан с образами других людей – не так, как люди связаны между собой на Земле. Этот образ принадлежит уже не поэту, а той надвременной среде, в которой – все образы сразу, все люди, все страсти – одно. Там, где боль и радость теряют личностную принадлежность – там начало понимания добра и зла, судьбы, счастливых и кровавых земных событий как необходимого и единственно возможного способа существования внеземного воображения. Именно поэтому подлинные стихи – что-то близкое к речи не чьей-то конкретно, а – в принципе. Не представляя себе автора Библии, мы чувствуем, что точно так же – не мыслью, не эмоцией, «не субъективно» – написано все настоящее. Чем выше искусство слова – тем ближе оно к этому – к речи в принципе, к снятию с произносимого не просто конкретного авторства, а – вообще возможности вообразить произносящего в виде живущего или когда-либо жившего человека. В этой связи можно говорить о том, что подлинные стихи – бесконечно повторяющееся на разные голоса стихотворение одного автора.

__________