Том 1 ⋆ Страница 13 из 18 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 1

Стихи, не вошедшие в книги

Любить

Намаявшись в утробе,

назнавшись тесноты,

любовь – поить в ознобе

безмерной пустоты.

С другим меняясь сутью,

вселенной уголок

перетекает грудью

живому под залог.

Они не понимают

ни лиц, ни свой бросок,

и время умирает

от них на волосок.

Подобранные вожжи,

боль губ, блаженство быть –

все это позже, позже.

Уйти. Спастись. Любить

не обсуждая, страстно,

наперекор пространству:

трудом двоих томимо,

оно почти незримо.

1990

25 декабря

Пришедшие с любви

на гулкие ступени,

мы – мясники в крови

своей нетленной тени.

Безмолвье – плотный прах

творившего слух чуда.

И к жизни малый шаг –

виски поют Иуду.

Иллюзией искусства

одушевляет нас

догадки Иисуса

мгновенный пересказ.

1991

Непогода

Черноту бушующего зала

тяжким электричеством объяло!

Миг безумный, бездыханный, нежный.

Молнией застигнута, листва

с трепетом живого существа

в ночь глядит, как в мысль о неизбежном.

Всматриваться – поздно!..

Жребий твой –

на балконе залитого дома

заодно с оглохшею листвой

ждать как подтвержденья жизни – грома.

1993

Шум

По капиллярному дереву, держащему на весу

все остальное, жадное до невесомого,

тьмы муравьиные, набегая, несут

образ древа бессонного.

Чем он отчетливей, тем свободнее шум

от него: может, уши твои

вымерли, может быть, дождь взялся за ум,

может быть, муравьи.

Самая мысль о том, что могло б

происходящее с той стороны

вынырнуть с этой, не трогая лоб,

но его устранив,

только мешает чему-то или кому-

то, кто ничего не ищет, не ждет,

кто по определению понимания самому

думает, что он идет

вскользь по листьям, думая, что это суть –

не по уху, что все тяжеле, – по чреву,

по капиллярному дереву, держащему на весу,

по капиллярному древу.

1995

Двое

О мадонна,

откуда эта тоска,

что сильней твоего соска

и теплее льняного лона?

Тень горячей

ночи твоей она

или существованья вне сна

на изнанке темени зрячей?

Даль, ревнуя,

окрест наводя обман,

положила на дно этих глаз туман?

Или, легким зрачком минуя

долы блефа,

рыжим котенком он

достигает бог знает каких времен,

поселений, имен, рельефа?

1996

***

Не хочется мне в Москву,

не хочется в Нью-Йорк…

К ангелу своему

на прием.

Прохладнейшие из слов,

не придут с высоты

«кто это?», чтобы в кровь

не могло войти: «ты».

Ангел мой молчалив.

В тихом поту

нежности горсть пролив,

возьми немоту.

Молчание этого рода –

равнодушие к своим ногам

то ли шлепающего по волнам,

то ли месящего глину брода.

1996

Все легко исправить

Если нет смысла в этом, то нет и в том.

Мы глотаем воздух голодным ртом,

оживление взгляда – лишь дань округе.

Ветер сам себе флюгер

и взглядом балующийся

сам себе астронавт.

Даже между целующимися –

зеркало о двух сторонах:

проглядеть амальгаму – сломаешь глаза,

лучше выбраться ближней из сред,

допустив, что какое бы ни было за –

то же самое, что и пред.

1998

***

Или ее бежишь, или зовешь.

Эту ….. когда-нибудь да порвешь:

эту дорогу из облаков, эту капустницу, эту

траву, сквозь которую видно Лету.

Я ее ливер выцелую, как вздохну.

Далеко завело Ван-Гога Ван-ухо.

На спину я китов переверну,

остающийся от зрения угол

по сути уже – она

со своими замашками всеми –

это ее тело, его длина,

ее неразворачиваемость. Время –

фотоувеличения ложь.

Бегство – не от и даже не мимо:

чем быстрей бежишь – тем ясней зовешь

и не думаешь, каково это имя.

1999

***

Белоснежие – ломкий наст.

Шаг – иди на…

Стоишь, сколько назавтра даст

за тебя Ундина.

Этого пороха

в пороховницах много.

По-настоящему ничто не дорого,

ищи другого.

Настоящее – озноб на холмах,

ветер, хвоя.

Сени высветлившая Хохлома,

все живое –

декорация. Дверь с петель –

и рукав – насквозь!

Что-то лучшее, как вчера метель,

навсегда сбылось.

1999

***

Вместо рыбы вода –

ты вместо меня.

болтну ногой – ты,

следы – не из этой среды.

В этом году слова –

то же, что голова:

в зеркале, под рукой –

на месте, а так – на кой.

Предмет пустоты – предмет, –

других примет не имея,

горсточку «да», горсточку «нет»

протягивая тебе, я

не чувствую рук

(здесь хорошо: «еще не…»).

Модница, ты примеряешь звук

и перчатки-ладони.

2000

***

От самих себя кто куда,

незаметно, как разлетаются звезды,

разбредаются люди. Внутренняя среда

человека, колодезный воздух,

невидимая воронка,

в которую падает первый снаряд,

понемногу пустеет, и только

нерешительные к ней поближе стоят:

завораживает не та,

отрицательная, а эта,

положительная, темнота,

что может не кончиться светом,

= нечаянная благодать

самого присутствия в ней героя

= значение глагола «ждать»

между звездами и землей сырою.

2001

Ворчание оптика

Правильный взгляд на вещи – уже немало.

Недостаточно, рыж ты, темен, сух или мордаст.

Не мешало б, чтоб и зерцало себя узнало

в этом странном соитии. Но это как бог даст.

Правде лицо не набьешь. Не оттого, что

кулаками по воздуху, а – нежна фактура.

Для воссоздания настоящего лучшее прошлое –

физкультура:

глаз, работающий на вход, получает

(а не получает – и поделом)

все, что работающий на выход глаз излучает,

отраженное хрупким, как бесконечность, стеклом.

Без сомнения, бред – зависеть от настроенья

бесприметных рек и невидимого подзола.

Но и бриться без зеркала – не преступленье

при чуткости пальцев, привычных до анузола.

2001

У Эвтерпы

У Мельпомены всегда ни с чем,

у Талии понарошку –

у Эвтерпы о будущем,

притворившемся прошлым:

паруса не за счастьем и не от счастья бегут-плывут,

чайка корму радуется, как прощается,

на берегу до сих пор живут,

иногда получается…

Умно, что отворила не

с парадного. С парадного –

то же, что на стороне:

шумно и неопрятно и…

тем более: после меня

все, что сделается неважным, –

ощущение тающего на твоих глазах дня,

остальному – многие лета. Страшно

интересно не само по себе «нет» – само по себе «да».

Знаешь,

подозренье, что не ерунда –

то, на что ты сама собой намекаешь,

не дает видеть вещи такими, как они есть.

Но и тут права ты:

каждой вещи – место. Сейчас и здесь –

о вещах на свету, притворяющемся закатом,

например, об этой: вдали, против гор, окно…

маслом по холсту – бородач рассказывает… кому?.. о ком?..

там, у тех двоих – до того давно,

что и не пахнет будущим. Молоком.

2008

Облака

Перисто-кучевой нерукотворный дренаж

(так подобную синеву только и осветляют),

они не заглядывают в форточку: «Ты – наш»,

они это знают.

Снизу вверх, от земли, от воды,

снизу вверх, все события – в атмосфере,

снизу вверх… Назревающие ходы,

поданные в серафической манере.

Гипнотизирующий объем,

овладевающий головою –

чувствуешь, как живьем

подпадаешь под якобы неживое:

что еще означает этот, руки в карманы, дух,

интересующийся происхождением слова «воздух»

и тем, куда держат путь промоины сини, вслух

переходящие воду

седую (ибо беззвучны только одни шаги –

прислушиваясь к коим, им же и вторим,

и от голышей, пущенных только с одной руки, круги

не ограничены морем)?..

Бело-синие земли, не замечая ворот,

понемногу осваивают пространства,

предназначенные не для земледелия, а наоборот.

Может статься,

теперь, когда поздно решать-бежать-спешить,

время станет выглядеть не иначе

как строфа, которую хочется завершить,

от какой бы захватывающей перспективы ее ни начал.

2009

***

С виду темно,

бесконечное, извлечено,

небо – то же табло:

что пройдет, что прошло,

что проходит, что – никогда.

Тронул пальцем – звезда.

Этого воскресил,

этого в меру сил

сделал праведников пастухом.

Не-светом влеком,

синие небеса,

перечеркнув, подписал.

Теперь, входя в храм,

мы, приближая темя к ногам

на несколько см,

допуская в уме,

как во тьме, стоящие чудеса,

говорим: небеса.

2009