Том 5. Небо обезьян ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 5. Небо обезьян

Владимир Василенко

 

 

 

НЕБО ОБЕЗЬЯН

 

Роман

 

 

 

Василенко В.Ю.

Сочинения: В 5 т. Т. 5. Небо обезьян : Роман / Владимир Василенко. – Минск :

ISBN . – 400 с.

 

Главная особенность романа – многослойность: текст создавался медленно и поэтапно, с большими паузами, необходимыми для пропитки очередным слоем.

 

 

 

 

 

 

Представлены по три начальные главы

 

I-й и II-й части романа

 

 

 

«…есть только один способ

пронять широкие круги публики

и взбудоражить людей – художественный».

 

Альберт Эйнштейн

 

 

 

 

 

I

 

 

 

 

 

У меня есть сердце

 

 

Подойдя к мужу, потянувшись на цыпочках и опустившись в объятие, она замерла. Пять лет назад навсегда и без проблем забыла о высоких каблуках.

– Как в прошлый раз, – услыхала его шепот. – Кто первый не выдержит, позвонит – проиграл. Надеюсь, это буду не я. Ты ведь помнишь: два-ноль в мою пользу. Отдыхай, ни о чем не думай. Дай-ка тебя запомнить не отдохнувшей.

Отвернулась с улыбкой.

Внизу, у подъезда, прежде чем нырнуть в ожидавшее авто, помахала наверх ему, тут же ответившему.

Знакомый до мелочей дворовый пейзаж, повращавшись туда-сюда, сменился домами и скверами, побежавшими навстречу.

Заскочили на вокзал. Вышли из машины с чемоданом, вернулись налегке.

– Поезд во сколько? – отруливая от привокзалья, поинтересовался водитель.

– В шестнадцать двадцать, – помолчав, отозвалась она.

– Николай… – ожил в наушнике голос шефа. – Вы где?

– На вокзале.

– Успеваете?

– Все по плану.

– Планы как раз меняются. Отправишь Викторию Николаевну, и на сегодня свободен. Меня в аэропорт подкинут.

– Кто, Виктор Николаевич?.. Может, все-таки…

В наушнике, пошуршав, стихло.

В начинавшихся сумерках по стеклам побежали первые блики. Стремясь проскочить до пробок, «танцуя» на педалях, Николай ощутил протянутую к его щеке руку…

…затормозил. Пересела вперед. Сплетшиеся, руки их таяли одна в одной, лежа на подлокотнике, не успокаиваясь. Она осторожно высвободила свою. Покосилась на его лежащую пустую ладонь с этим, казалось, зримо стоявшим в ней невесомым теплом, вызвавшим у нее непроизвольный горловой звук.

– Хочешь выйти? – облокотившись на руль, повернулся к ней (уперлась взором в пустой подлокотник). – Выйдешь, нажму на газ. Через две недели, после своего юга, сядешь ко мне на заднее, поедем в галерею за покупками.

– Кот, – проглядев подлокотник до дыр, очнулась Виктория…

Мягко стронул машину с места.

Ставший уже знакомым двор, побежав навстречу, обступил причалившее к бордюру авто.

– Тебе-е… – протянула она, оборвав себя на полуслове.

– Что?

– Не показалось?..

– Ты пересаживалась – ничего.

– А черная?

– Она потом обогнала.

– Стекла тонированы. Все что угодно за стеклами…

– Скажи. Скажи еще раз то, что ты сказала, и будем подниматься.

– Когда? – уставившись в лобовое, улыбнулась она.

Ступеньки. Обычные серые ступеньки обычного подъезда. Обычная для ступенек озвучка собственного сердцебиения. Наплыв, сверху вниз: не ступенек – какого-то детского ожидания!.. Так получилось. Так получилось, что вся жизнь – не на этих ступеньках.

Всегда звонит. Держа наготове ключ. Тогда звонил. Оба раза. И сейчас тоже. Взять себя в руки…

– Мама, я не один…

– Здравствуйте, Людмила Львовна.

– Вот и хорошо… – женская версия его глаз, рассеянно-непроницаемая, – …что не один. А то я уж волноваться начала. Не случилось ли чего.

Не случилось.

– Тапки… Забыл, ты со своими…

Ароматы, ползущие с кухни…

Стол под опускающейся, но не опускавшейся лампой, курица с вермишелью, дешевое молдавское вино… Так вышло. Так вышло, что она не здесь.

– Теперь не жизнь, а рай. В универсам зайдешь – глаза разбегаются. Подложи Вике кабачков. Пенсии, слава богу, хватает. И не одна, слава богу. А тогда – кто? – только те, у кого корни в деревне: картошка, кабанчик, то, сё. Это мы, ИТР: в гастроном зайдешь – всю зарплату оставишь, а люди потихоньку-полегоньку обживались, обстраивались.

– Мам, мы это уже слышали…

– Я не слышала.

– Ешьте, Вика, ешьте. Уж больно вы… У вас как с питанием?

– Ма, на твоих харчах мы ее мигом на ноги поставим.

– Что ж с лета не поставил? Летом и то, вроде…

– Она за сегодняшний вечер уже вон прибавила.

– Я прибавила.

Осуществляется – существующее: это настолько же есть, насколько могло не быть, потому что было всегда.

– Скажи еще раз, что ты сказала, и будем подниматься…

В ответ она прижала его к успевшей закрыться двери спальни. Все было всегда. Тот-то и та-то встретились – всегда. То-то и то-то – случилось, но не во времени. Чтобы это представить, нужно воображение, а оно… что оно?… воображение – что?.. воспоминание, но не твое. Останавливаешься. Между тем, всё – перед глазами, разворачивается, но не в твоей голове. Река времени – припоминание, но не наше. Мы – внутри, в чьей-то памяти…

– Людмила Львовна… услышит…

…вместе со всем нашим будущим, не отличимым от прошлого: происходящее и ожидающее – воспоминания огромной каменной глыбы, переживающей видимость нашей жизни… В лучшем случае, подозреваешь: происходящее – воображается… тогда как всё это просто-напросто вспоминают, и если… изловчиться, подстроиться… можно вспомнить… увидеть всю жизнь сразу… тогда-то… и та-то… встретились с там-то и тем-то… не обязательно проживать, если видишь…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…видишь: не ты, не твое… отделить… отделить этот голос, прикинувшийся твоим… ими… тируя… Не ты говоришь…

– …ты меня…

…не ты происходишь…

– …помрешь?..

Установить… Установить с ним, со всем этим ка… А-а?.. кие-нибудь… отношения… Не… се… рьёз… ные… ДА-а-а!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Полка. Полка над головой.

«Жизнь замечательных людей»…

Ниже.

«Жизнь животных»…

Это его:

« – Вы любили когда-нибудь?.. Да… Как ее звали?.. Мухтар…»

В принципе, можно завтра сбегать на «Тоску». Бегали же летом на ипподром. Нервы пощекотать. В опере не опасней.

В левое ухо – «Тоска», в правое – ее жаркий шепот:

– …с утра читалось бог знает что, представляешь? Глаза сами читают. «Если вы обладаете приятным вкусом», как тебе?.. «Перед вами человек, выглядящий леопардом», да. «Женщины любят только тех, которых не знают». Я тебя совершенно не знаю. Можешь мне объяснить… можешь мне объяснить: «Тот, кто нашел истину, уже ее потерял» и «Ты бы…», сейчас… «Ты бы меня не искал, если б ты бы меня уже не нашел», – так то или это?.. Что, что там слушать? Слушай-слушай, я не мешаю… За всю его гениальную жизнь Моцарту и в голову не пришло сочинить на свою же музыку пару словечек. Я пошутила… Моцарт ни при чем.

Ступеньки. Обычные серые ступеньки обычного подъезда.

– Довольны?

– «Это не ва-а-ажно…» – скидывая куртку ему на руки. – «Что же ва-а-ажно?» – «То, что будет в следующий ра-а-аз»…

– Божественно… – скользнула взглядом по лицу сына Людмила Львовна. – В свое время мы с мужем собирались-собирались, да так и не собрались. Всего-то и знаю: «Тоска» да «Нора», и то потому только, что бабки по телевизору с ударениями юморят. У нас, я еще в школе училась, мальчика одного, Валентина (фамилия смешная, не буду говорить) учительница все спрашивала: «На каком, Валя, слоге в твоей фамилии ударение?» – «А кто как вдарит».

– Мам, мы это уже слышали.

– Я не слышала.

– «Тоска»… «Тоска»… Вот тебе и «Тоска»…

Ароматы, ползущие с кухни…

– Завтра на работу? Подложи Вике перцев. Или как? Я к тому: только ужин готовить или…

– Мне на работу, а Вике…

– Мне тоже. Разумеется.

Что теперь будет?.. Все теперь будет. Обмануло почти, но вот же, вот, вот же! Обмануло… могло обмануть. Может?.. Может. Но это как обмануть обманутого. Обманутую. Следовательно, не может. Я теперь – то, что видно, слышно, чем дышат, я – необходимость. Необходимость – больше, чем – чья. Отсюда – я. Я теперь – мир, система координат, существование. Существа. Все так близко к нему – к существу… к моему существу… смерть хуже того, что мы… о ней знаем… она – не без нас… она… в виду нас… просто… ее невозможность… существование… существа…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утро. Ставший уже знакомым двор. Отчалившее от бордюра авто. Дворовый пейзаж, повращавшись, сменился замелькавшими домами и скверами.

– К Софье?

Кивнула.

– Постараюсь пораньше, но ты же знаешь…

Вздохнула.

– …не от меня зависит. Может быть…

– Нет! Я дождусь у Сони, – перебила она.

Затормозил… Руки. Одна в одной.

– Мама только рада была бы…

– Всё. Давай. Пока.

Соня подождет. А этот дождик – нет. Интересно, как там? Там, где она сейчас. На юге. Такой же дождь. Только теплый. Здесь: еще немного – и снег. Там: плюс пятнадцать. Это, ставшее обязательным по утрам: погода. Эта, еще на вокзале, смена в планшетке параметра «Ваш город». Наш город. Наш город… Наша скамейка. Наш озябший, покалываемый дождиком пруд. Наш дождик: не уходи…

Не уходи. Побудь со мною. Здесь так отрадно. Так светло. Я поцелуями покрою уста… и очи… и чело… Именно в этом порядке: уста… очи… чело… – последовательное исчезновение одного за одним. Тот самый выход. Приближаются губы: уста… очи… чело… – и выходишь. В то самое. За этой, именно этим способом открываемой дверью… нет: на месте этой, этим способом исчезающей двери – невесомость, прикинувшаяся челом, устами. Именно так. Тяга – сквозь руки, запахи, черты лица. Сила не в них – за ними. Если выходишь в космос, значит, все дело в космосе, это его затея. И то, что стоит в глазах напротив, – космос. Тот, пятилетний, ночной. Или этот – лазурный…

Под ним струя светлей лазури… Мальчик. Объясняющий свою дерзость, приведшую к исключению из Московского университета и переезду в Петербург: а он, мятежный, просит бури. Самое удивительное не то, что счастье не входит в его систему координат, а вот это «как будто». Как будто в бурях есть покой. Как будто все наши терзания – ради космоса. Значит, можно в семнадцать лет знать всё и выразить всё так, что никому и в голову не придет, что это – обо всем. Обо всем сразу. О главном: в этой волне, в которой захлебываешься и обязательно захлебнешься, не движешься никуда. Не потому, что вечен, а потому, что она, волна, вечна и потому, что ты наконец – в ней. Как будто.

Господи, как легко. Как будто или не как будто…

Вздохнув, огляделась: ни дать, ни взять – Штирлиц, погруженный в раздумья, краем глаза контролирующий ситуацию.

А правда: вот так, по глупости, налететь…

Представила: вот эта останавливающаяся там, поодаль, машина (та же марка, тот же цвет) – та самая. Открывается дверь. Он подходит к решетке сквера. Смотрит. Опустив голову, она идет к машине. Садится на заднее. Оба – перед нею. Молчание. Скорость. Дома, скверы летят навстречу. Лихорадка… при том что объяснение всегда при ней, всегда наготове: ей нужно время, чтобы решиться на роковой визит в заведение… в заведение или… да, она в положении… да, естественно, решают двое, но сначала – она, она сама… да, конечно… да… нет… неужели так трудно понять… Живет?.. Разумеется, у Софии. Можно номер набрать… Знакомый до мелочей дворовый пейзаж. Подплывает подъезд. Выходя из машины, сталкивается взглядом. С ним.

Какой пульс был у Штирлица, выслушивающего от Мюллера: «А вот эти пальчики мы нашли… где бы вы думали?..»?

– Ну, ты в своем уме? Быстро в ванную голову сушить! Что ты стоишь смотришь…

Сонина кухня в три раза меньше и в три раза уютней, чем ее собственная. Могло быть наоборот. Первую неделю тогда, пять лет назад, было не ясно, у кого из них обеих на подходе смена кухни. Она и на Виктора поначалу «стойку сделала» из чисто спортивного интереса. Чтоб Сонька не расслаблялась. На той же «Тоске» впервые столкнулись в буфете. «Мы с Тамарой ходим парой» – студенточки-филологини и обаятельный темноглазый незнакомец, с первого слова обращавшийся в основном к Софии. Шампанское на троих у стойки… Одинаковые тогда кухни. Через три месяца – разные.

– И коньячку…

– Нет-нет. Если… если вдруг понадобится подтвердить, что я – у тебя…

– Легенда превыше всего, – достав из пачки сигарету, прикурила под вытяжкой Соня. – Ты на девятом месяце. Боишься рожать. Скрываешься от гинекологов. Шучу… Скажи… ты знаешь, я не приставучая… скажи: и стоит оно того?

– Я вчера на «Тоске» была. Не одна.

– Психотерапия? Жизнь с нуля?

– С нуля – не с нуля, как-то же надо…

– Понадобится подтвердить, говоришь… – София извлекла из-за стекла на свет рюмку. Повертела в руке. Вернула на место. – А если возьмет и понадобится? Мы, конечно, знаем Витюшу исключительно с положительной стороны… Помнишь, как у нас у обеих челюсть отвисла тогда, в первый раз в его хоромах? И кто и как нас потом по домам развозил, какие хлопцы. Я таких разговорчивых только в кино видала. Два человечка – ни полсловечка. Мы с тобой на заднем только переглядывались. Даже пырскать боялись… Я не к тому… Со мной-то как раз никаких проблем: всё подтвердим, всех опознаем. Шучу…

– Налей.

Извлеченные на свет приборы.

– Не жалеешь, что с работы ушла?.. Извините, мы люди простые, так что – из рюмок… и не муссируя…

– Издеваешься?.. Первое время дико было: на первом месте – Лермонтов, на втором – Лермонтов, на третьем – Лермонтов и на десятом – все остальное, и тут вдруг… Все остальное, и никаких мест…

– Давай. За тебя!

– …никаких мест: остальное в голом виде. Утешала себя: наконец-то Лермонтова прочту…

– Одним словом, не жалеешь. Ну, и правильно. Я за тебя – диссертацию, ты за меня – … Давай-давай-давай, по маленькой… Третий тост – за любовь.

– Третий?

– Ну, нас же двое. Первый и второй. Третий и четвертый… Ху-у-у!..

– Ты за меня – диссертацию, а я за тебя – ?.. Договаривай.

– Ну а что договаривать? Что договаривать-то? Согласна?.. А сейчас!.. Мы с тобой устроим кинозал! Раскинемся на всю поляну и будем выбирать. С чувством, с толком, с расстановкой. Что-нибудь выловим на свет. Сопливое-пресопливое. Да?..

– Приехали. Прошлым летом. Он за месяц до того у Виктора появился. Сказал: место хорошее знает. Тремя машинами приехали. Обрыв. Наверху – ели, березы. Внизу – река. Шашлыки, спиртное. Дым коромыслом. Водители – спать. Остальные: кого сморило, кто в ягоды. Кто наклюкаться не успел – догоняет потихоньку. Вниз, к реке – не уломать: вода не нужна, вся с собой, и для рук и запивка, а спуск такой – только шею свернуть. Спускаюсь и думаю: сейчас навернусь – никто не услышит. А река: знаешь… бывает же так: и бурлит на камнях, и тихо – до обморока. Казаться стало: нет никого, там, наверху. Нигде. И тропы нет. По берегам от самой воды – ели до неба. Корни торчат. Под ногами камешки. Тут же – валуны. И вода никакая: не теплая – никакая… вот-вот подхватит… бежит по ногам быстро-быстро, а с виду: стоит…

Осторожный двойной гудок под окнами – уже в темноте, под ночь.

– Я Соне рассказала, как мы с тобой… познакомились. Посвятила… в подробности… Хочешь, вернемся, переночую… у нее… Что на меня такую… Людмила Львовна подумает…

Разбудив тихонько уже на месте, аккуратно доведя до подъезда, внутри подхватил на руки…

Утро. Ставший уже знакомым двор. Незнакомый. Заваленный снегом. За ночь. Толстый слой пуха на земле с дорожками от автомобильных колес… Обернулась от гардины:

– Ты не проспал?

– Я взял отгул.

– Ты с ума сошел.

– Два отгула. (Песчаное дно чистейшей реки. Когда, ступая в воду по щиколотку, проваливаешься по пояс). Что ты делаешь?

– Щупаю твои зубы… Когда находят черепа… археологи… то, что они трогают, руки трогают впервые. Но все равно. Трогают. Почему же нельзя, вообще, никогда, трогать этого? Даже смотреть – так, что не знаешь, с закрытыми или открытыми глазами.

– Чего этого?

– Откусишь палец… Как в «Ночном портье»: не знать, с закрытыми или открытыми глазами. Цель Создателя. Идеал… Капельки-клеточки… бесконечные отражения призраков… это ведь не они, не отражения и призраки, а то, что снаружи, свободное от наготы – делает нас. Сделанный уже не может иначе… И забыли они, что наги, да? Вынырнули из добра и зла. На свет… – оставила его в покое. – Ты взял отгулы… То есть, он опять улетел…

Глядя в окно, Виктория видела себя пересекающей этот двор. Прошлой зимой однажды пришла сюда в зимнем. С мороза, в этом зимнем, прямо в прихожей он сгреб ее в охапку так решительно, что появление его матери, всего лишь замешкавшейся в кухне, всерьез удивило ее (стоя сейчас у окна, она вновь пережила глубину этого удивления)… Самой нельзя, в подъезде – консьержка… От него, удивления, в общем-то и оказались они тогда под ночь сперва не столько в темной, сколько в пустой аллее, вблизи какой-то пересекавшей промзону речушки, а после – в одном уже чистом поле, по колено в снегу. И это же удивление, то же самое – от разверзшегося в арке (в трех минутах от чистого поля) огнецветия городского проспекта с морем народа и каруселью авто, со снарядным звоном пролетающих мимо… София! Нет. Нет… Отряхивая тогда с ног до головы в арке, он снова сбил с нее шапку. И до самого подъезда молчали. Пока она не сказала, что ей пора.

– Ну, всё, всё… Людмила Львовна услышит…

– Ты собираешься пуститься во все тяжкие?

– При всем моем… уважении…

– Никогда не видел в первый день столько снега.

В сумерках, когда снегопад прибавил еще, она посвятила его в свой план, услышав в ответ этот его тихий, глубокий, почти воображаемый вздох, знакомый ей с первой их осени, с одного дымчато-золотого, с паутиною, дня, когда по дороге домой он, этот вздох, незаметно навсегда соединился в ней, налетавшейся за день с его рук в разбросанные по полю стожки – соединился в ней с чувством полета…

…Он глянул в зеркало – и, плавно проваливаясь вместе со всем взявшим влево и вниз авто, она сползла со своего заднего сиденья… Притормаживание, разговор, остановка. Снова мягкая качка. Один поворот, другой. Стоп.

Приподнявшись, огляделась. Лифт рядом, в десятке шагов… С соседями по лестничной сталкивались не каждый месяц… Входная дверь – за спиной! Всё!..

Царившая в квартире, еще на подъезде по окнам высмотренная темнота никак не могла быть западнёй, но Виктория непроизвольно сжала в руке смартфон (один вызванный номер, одно нажатие – и стоящее сейчас в подземке авто цвета вороного крыла растворится, исчезнет в городской круговерти… А дойди дело… самым невероятным образом дойди дело до показаний охраны подземной стоянки, – тогда это она, Виктория, подрядила шофера мужа: что, в этой вот обуви по этому вот снегу, в этой одежке – до метро от Софии и потом каждый день?.. Далее – по сценарию: роковой визит в заведение или…). Мысль о чемодане, хранившемся на вокзале, а не у Сони, поразив ее, тут же почти рассмешила – настолько квартира была пуста и темна… Другое, вдруг откуда-то выплывшее – не известные ей, никогда не обсуждавшиеся видеокамеры в квартире – заставило с минуту выждать в темноте, успокаиваясь.

В гардеробной, нащупав среди других рукавов этот, норковый, потянувшись двумя руками за шубой, потеряв равновесие, она споткнулась и грохнулась в душный меховой проём!.. Вцепившись в накрывшую почти с головой шубу, всматривалась во тьму, пытаясь совладать с зубовным цокотом…

Выскочив из лифта, подбежав к ожидавшему с приоткрытою задней дверкой авто, нырнув внутрь, окаменела на сиденье…

Машину оставили в арке. В аллее не было никого. Не могло быть. Пространство, до самой реки заваленное снегом, открылось за деревьями.

– Хорошо тебе… в сапогах… – пробурчал он, сворачивая в чистое поле, увлекая ее за собой…

Утром, ощупав в постели лоб и не найдя, слава богу, жара, она прислушалась к разговору в гостиной. Различила его голос:

– Где подписать?.. Здесь?…

Приоткрыв дверь на полглазка, дождавшись, когда всё загораживавшая белая спина исчезла, Виктория разглядела пару молодцев в халатах («белая спина» и второй, еще крепче, моложе), с двух сторон обступивших его, склонившегося над какой-то бумагой. Мать, подперев рукой голову, сидела напротив… Тот, первый, оглянулся – она резко прикрыла дверь!

Взяв себя в руки… выглянув снова… выйдя… в комнате нашла одну Людмилу Львовну. Стекленевший в утреннем свете взгляд матери ожил, она встала и, попытавшись шагнуть, ухватилась за край стола:

– Ногу засидела…

– Ч-что… случилось? – не узнавая своего голоса, спросила Виктория. – Кто эти люди?..

– Эти люди… выполняют свою работу. Все и везде… выполняют свою работу. Я – свою. Вы – свою. У медиков работа – медицина…

– Что с Николаем?..

– А когда медицинское учреждение далеко… пациентам попросту нужно помочь добраться…

– Под белые руки?..

– …в данное учреждение…

– Под белые руки помочь?.. Под роспись?.. Что это за болезнь?..

Выпрямившись, Людмила Львовна глянула Виктории прямо в глаза, так, что та отвела их.

– Нет. Никакой. Болезни. Есть необходимость профилактики. Входящие в группу риска периодически проходят…

– В психушке?.. – уставясь в пол, выговорила Виктория.

– …профилактическое обследование…

– …перед которым приводят в дом… – Виктория запнулась, не найдя, кого приводят… – подругу и, ни слова не говоря…

– …от которого могут свободно отказаться, но, понимая…

– …Это всё не впервые? – осенило Викторию. – Приходят, уводят – это всё уже было… да?.. Постойте, каким это образом… как может профессиональный водитель… Я ничего не понимаю… Это ваша работа, Людмила Львовна, вы что-то заметили и решили…

Виктория окончательно сбилась…

– Вам лучше уйти, – нарушила молчание Людмила Львовна. – Есть ситуации, когда просто уходят.

Очнувшись на улице, Виктория вспомнила, что не спросила, где это «далеко», где это… заведение. От «заведения» подкосились ноги: невесомая шуба навалилась на плечи…

– Ты в дом – я из… – София осеклась.

– Я не захожу, времени нет! Развесь-раскинь это зимнее у себя: ты у меня выпросила перед моим отъездом поносить. Первое. Что второе?.. Я у тебя не была, это ясно. Как уехала. Не звонила. И никогда прежде, когда уезжала, я у тебя не была, не звонила. Ни-ког-да! И о нем ты ничего не знаешь. Ты. Ничего. Не знаешь.

– Чего я не знаю?.. Стой-стой-стой…

– Ты все поняла? Ты все хорошо поняла? Я спрашиваю… Все? Да?.. – уходя спиной в темноту коридора, Виктория прощально поводила перед собою рукой.

«И это – мать… То мать, а то жена… Жены декабристов… Расстрелянный Достоевский… Или Пьер?… – она поймала себя на том, что пытается высмотреть в иллюминаторе гору Машук. – Эти мои закидоны насчет самолетов: только поездом!.. Какой Машук?.. Да, это горы. Белые горы. Сладкая вата… Всё. Нужно. Делать. Правильно… Правильность – единственная реальность. После. После. Задним числом. Всё задним числом. Всегда. И сейчас тоже: всё, что сейчас – это уже оттуда… не видимое, а уже вспоминаемое… И это пройдет… быстрее, чем то прошло… Не быстрее. Пусть не быстрее. Пусть медленно. Но пройдет… Все пройдет…»

Через три часа уже стояла с планшеткой на балконе номера:

– Привет. Хотела закат морской показать.

– Привет. Три-ноль.

– Что?

– Ты позвонила – три-ноль в мою пользу. Что не очень радует…

– Почему?

– Со стороны может выглядеть: я тебе нужен больше, чем ты мне. Но ты ведь знаешь, насколько это не так. Всегда хочу тебя слышать. И видеть. А что не звоню – дело даже не в моей выдержке и не в твоей свободе…

– А в чем?

– Самое сильное – это изнанка. Не лицо, а изнанка… нет-нет, сейчас как раз будьте любезны: ваше лицо, синьора… закат – потом…

– Почему «синьора»? Я в Сочи.

– Хорошо выглядишь… Нет-нет, еще…

– Так что изнанка?

– Одно дело – постоянное желание набрать твой номер. И другое – изнанка желания. Сродни… ну, ты понимаешь…

– Смотри.

– Согласен: красиво.

– Какие новости?

– Скучаю… Если честно… ты позвонила, а я тебя уже сам набирал… Видишь, как твой закат захотел, чтобы мы были вместе.

– Пока, – улыбнувшись, отключилась она.

…Автобусом добравшись сюда, где ничто не напоминало об Олимпийском строительном муравейнике, в утреннем осеннем тумане добредя до кассы, слава богу, открытой, она взяла билет.

Вдохнув полной грудью растворенный в воздухе самшит, тут же заговоривший с нею и изнутри и, в глаза, снаружи, Виктория, как пациент, доживший до кислородной маски, погрузилась в самшитовые речи, утонула в существовании… Надо уметь жить в пустоте… Чья мысль?.. Полтора века от внемлющей Богу пустыни до пустоты. В которой надо уметь жить. Что такое эти полтора века для 600-летнего вечнозеленого тиса… А для того, там… там… дальше… ровесника Голгофы… Пустота… Какая она, пустота, в которой надо уметь жить… Как уметь жить… Что это значит – уметь… не говоря о «жить»… Ни одного вопроса. Самшитовые речи не вопросительны. Не восклицательны. Не утвердительны. Ровесник Голгофы. С ровесницей Перестройки. Вместе. В Перестройку снимали фильмы. Режиссеры, операторы, актеры, актрисы, все чего-то ровесники, чего-то другого. А ровесница Перестройки ползала, училась ходить. Как это возможно… Вопрос… не-вопрос, начинающий расслоение: как возможно, чтобы не все сразу и не всё сразу, не вместе со мной в этом всё и вся… Как это: без меня…

Она не заметила, как спустилась к лазурной реке, хотя как можно этого не заметить… К поющей холодной реке. Своим внятным пением продолжившей расслоение… Почему невозможно ко мне, в мою комнату войти моей 115-летней прабабушке посмотреть, как я живу… Что такое это «тридцать лет как в могиле»… Одновременно со мной живут, по крайней мере, несколько человек, так много значивших, а теперь не значащих ничего в моей жизни. Моя жизнь – что-то отдельное… Или их… Их жизнь – отделена… Выпущенные из вида… Условность людей… Неопределенность… Тогда как текст – неизменен. На одном и том же месте – всегда одно и то же. То же самое. Почему… Так ли это… «Надо писать так, как будто пишешь во сне»… Самое чудесное в текстах – всё неясное в окончательном виде. Настасья Филипповна губит Мышкина. Анна Каренина, Гамлет – люди с неясной сутью. Светлыми не становятся… Допустим, это не воровство – никто не крал моего тела. Почему же тогда так очевидно, так ясно, что это – не я… То есть, что очевидно, что ясно… Очевидно и ясно… то настоящее, что… на самом деле. Виктории стало легко (не удивительно; удивление – гравитация). «Я» – это во что понабралось. Песка в ботинки. Нужно другое слово. Которого нет. Но которое есть. Не в виде букв. Не в виде текста. Не в виде мыслей. В виде пребывания. Здесь. В самшитовой комнате с прабабушкой «тридцать лет как…», с людьми, какое-то время бывшими близко, вблизи, как это дерево, этот ствол под рукой: ты кто… Никто. На босу ногу. Никто на босу ногу. Ни песок, ни ботинки. Я тоже… Между собой мы сейчас «я» и «ты». От этого хорошо. Пребывание. Значит, любовь – устремление к своей, растворенной сразу во всем, сути. А понимание – к разрушению, с которого началось, но не начиналось. Вот почему непознаваемость в искусстве – самое важное, образующее второй слой вместе с первым – небытием, пустотой…

…Море. Море нормально…

…Внешняя шизофрения. Когда ненормален не ты…

…Туман возвращения. От самшита…

…От ежевечернего, ежеутреннего балкона: море…

…И оно же – вдогонку: день напролет в вагонном окне…

…До самого дома – туман. С улыбкой при встрече – в центре. Ровно посередине…

…Стук шлепанцев, упавших на паркет.

– Далеко?

– Съезжу к Соне.

– У нас новый водитель.

– Поработаю навигатором. А старый…

– Возвращайся. Я жду…

Всё можно вынести. И авто. И «нового». Ко всему привыкаешь. Озвучиваешь маршрут… Наградой – вот это. Сонин дом.

Стоя в дверях, София глядела, не мигая:

– Чего я не знаю?.. Что я хорошо поняла?..

– Значит, тихо… – облегченно выдохнув, прошла сквозь нее Виктория.

Стоило ли сомневаться. Обволакивающая тишина. Непременная облачность. Вторую неделю.

– Я знаю, что это. Что это на самом деле… – вызванивала ложечкой в чашке Виктория.

– Что же? – сжала ее руку София. – Что это?

– Я попалась.

– Ну, это очевидно.

– Не-е-ет. Всё куда хуже.

– Хуже психушки?

– То есть… ты уверена, что это его работа.

– Смеешься? Ты же сама только что…

– Ну да… Но если… как в суде? Только улики. Неопровержимые доказательства. Догадки, ощущения – не в счет.

София ослабила руку.

– Собственно, в чем преступление?.. Я хотела сказать… – Виктория засмотрелась на свою ожившую ложечку… – Я имею в виду, что согласие профессионального водителя на психиатрическое… – Виктория задохнулась… – обследование… само по себе не повод для обвинения кого бы то ни было вообще.

– А предложение?

– Что «предложение»?

– Предложение такого обследования… от «кого бы то ни было вообще»… повод? Для обвинения…

– Виктор – первое. Ни малейшей зацепочки, ничего. Кроме… мотива, – с усилием выговорила Виктория. – Второе – мать. Людмила Львовна… понимаешь, человек, который смотрит и не видит тебя… И третье. Он сам. Хотя…

– Что «хотя»?

– У тебя было так… что тебя не то что выдумывают… но ведут?.. Только ноги переставляешь. Так вот: они оба.

– Может, рому в чай?.. Кто: мать и он?..

– С двух сторон. Не сговариваясь…

Уже дома, возвращая в гардероб норку, Виктория увидела, как, в присутствии вернувшегося с работы мужа, с шубой в руках по пути в прихожую пересекает пространство его взгляда (хорошо – в гардеробной не более часа… нельзя прямо с улицы, не проветрив… не высушив): лодыжками теряя бегущую воду, она оглянулась, не найдя – ничего и… ничего странного. Именно так: ничего и ничего странного. Ожившее двоеточие. От которого невесомость по обе стороны только выигрывала: ничто не оказывалось собой целиком. Легкость, прямиком из самшитовой рощи (пребывание вместо «я»), отзывалась на другую такую же легкость как на саму себя. Пространство, державшее вертикально ели с торчавшими корнями, и вещество, тихо до обморока бурлившее на камнях, – подводили: приходилось переступать… испытывать легкостью камешки под ногами: под одной ногой, под другой – словно другая такая же легкость передается первой… Оказывается, легкость избавления от одежды – только начало. Легкость возникающего стихотворения – только ощущение чьего-то сознания со стихами, уже готовыми: парус появляется оттуда, в виде готовых слов, за которыми – он сам, парус. Но уже не совсем он. Самое странное: там, за этим чужим сознанием, которое легкость и из которого появляется парус, – совершенно необязательно бытие. И если всё симметрично, тогда оттуда через легкость сознаний всё то, что здесь, в чем пребываешь, – тоже необязательно. Попытка принимать это необязательное всерьез – огорчает. Это огорчение – Лермонтов…

– Что?..

– Подожди… Ты… можешь… подождать?..

Ну, конечно… Достаточно знать, что ты меня любишь, погружаться в эту любовь излишне. Главное было – вывести на чистую воду эту суть – эту прятавшуюся любовь ко мне, ко всему неизвестному, легкому до безумия, частью чего, а не собой, я и являюсь. Разве желание присвоить всё это сравнимо с…

– Ты уверена, что эта шуба…

– Да… Да…

…Добившись «да», не брать его. Не потому, что «нет». Потому что «да» – легче того, что берут. Разгадка всех его отказов, всего его поведения с ними. «Да» – это «да» сразу всё, ни к чему не сводимое, это – пребывание в своей сути – неподвластной тебе… нет, не любви – больше чем любви. Не присвоить – сладить с этим собой нельзя, и только там, в этом себе, в этой сквозь музыку тишине – Безопасность. Ты не знаешь Её, но ты знаешь всё, что не Она. От этого незнания и слишком очевидного знания – чувство демона. Твой случай – случай добра (не ты, а тебя убивают в конце концов), измеряющего зло и для того погружающегося в него настолько, что со стороны при взгляде в твою сторону видно одно злое. Ты во зле, но не зло. Случай, обратный лицемерию. Погружение это отражается и на собственном твоем взгляде на себя: начинает казаться, что природа твоя меняется (это-то и невозможно), напитываясь средой. Обретающий демонический взор… Лицемер наоборот…

– То есть, ты медведица… я бройлер…

«…пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство – истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности – только в невозможности достигнуть цели, то есть конца».

– Всё?..

«…взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен». Бездна смотрит на падающую линию.

– У тебя не жар?..

Разглядев жизнь и любовь как среду падения своей линии в пропасть – сделаться самому этой средой. Для другого. Для всех. Письмо Веры: он – среда её, падающей в бесконечность в поисках дна. Та самая невесомость, той, первой их осенью, на краю золотого с паутиною дня, по пути с его рук в стог – невесомость, когда превосходишь саму себя, не созданную, слыша на лету это его: «Все земное – ничто!..» Да. Ничто. Рядом с ним. Создающим ее посреди скошенного поля. Создающим. Оживляющим. Запускающим в небо, как текст, создающий, оживляющий автора. «Все земное – ничтожно!..» Еще! Я… Не… Боюсь… Позади, на лопатках – уже не бездна – стожок, предыдущий или новый, ожидающий! Я-а… Зна-а-аю… «Поскольку набирающийся этого опыта – более чем трехмерен». Всё.

Или не всё?.. Почему бы ему снова не бросить ее, раскружив? Не запустить вместе с ней в небо это свое: ?.. Что? Что свое?.. Сейчас, сейчас… «Всё земное… весь трехмерный мир тел… ничтожны, поскольку…». Отсюда все демоны. Печорины… Полная разгадка. Лермонтов – существо, природа которого, в отличие от большинства разумных земных существ, ближе к сути вещей, чем к самим вещам, этим трехмерностям, пусть и разумным, но – внутри длины-ширины-высоты. И времени… (Эти слова, несколькими стожками ранее, это его, четырежды посреди неба: «Суть вещей!.. Принимаемая!.. В мире тел за!.. Информацию!..») Лермонтов не просто знает – он больше чем знает. Он – сама суть, суть вещей, глядящая на вещи, тела, в эти глаза с этими в них движениями – страстями. Не хватает овеществленности ему, гравитации, зато – избыток того, что принимается другими за демоническое, бездонное, а на деле является самим происхождением вещей, ощущаемым этими вещами, их душами как их собственная среда, бесконечность, в которую уходят линии их страстей и они сами.

– Спокойной ночи.

Вот, значит, как… Моцарт действительно слышит, и только записывает. Парус действительно выплывает бог весть откуда на чью-то «бумагу», и далее – то же, что с Моцартом: Лермонтов видит строфы. А разгадать «Джоконду» – отправиться вместе с художником через полотно, как через чье-то сознание… Сущность «побега из Шоушенка» – не в подготовке своего нового «я», не в переходе в него, а в возможности полной потери «я» старого.

Вот он, ее переход в новое «я». Потеря «я» старого. Вот она – новая, незнакомая перед глазами местность: отдыхай, ни о чем не думай…. планы меняются… отправишь Викторию Николаевну, и на сегодня свободен… стекла тонированы… все что угодно за стеклами… а если возьмет и понадобится?.. всё подтвердим, всех опознаем… все и везде выполняют свою работу… входящие в группу риска проходят обследование… попросту нужно помочь… входящие в группу риска периодически проходят… могут отказаться… нужно помочь… дело не в моей выдержке и не в твоей свободе… изнанка… не лицо, а изнанка, синьора, закат – потом… хорошо выглядишь… ты позвонила, а я тебя уже набирал… у нас новый водитель… понять это – ответить на все вопросы.

Спокойной ночи.

…Прорезавший утреннюю тишину звонок:

– Я, знаешь что, Вика, подумала…

– Здравствуй, Соня.

– Что если… Говори в трубку, не слышно.

– Я молчу.