Том 4. Романы ⋆ Страница 9 из 24 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 4. Романы

 

ВРЕМЯ

 

Ромaн

 

 

 

 

 

Сегодня вторник, завтра среда

 

 

(См.: т.2 данного собрания сочинений)

 

 

Четверг

 

 

 

– Привет, – сказал я.

– Привет, – сказала она, толком на меня не глянув и остановившись уже поллестницею ниже.

Очевидно, что-то забыв, она, все так же на меня не глядя, быстро вернулась на верхний лестничный пролет, остановившись уже на его середине. Я разглядывал ее со спины. Сначала сверху вниз. Потом снизу вверх. Потом снова вниз. И снова мы довольно быстро менялись уровнями: я оставался, где был, она поднималась выше. Мне было хорошо. В принципе, она могла уходить. В масштабах вечности все уже было ясно. Оставался масштаб следующего мгновения.

– Мне нельзя волноваться, я болен, – сказал я.

– Здоровей здорового, – отозвалась она, и я понял, что ей все известно.

Внизу зашаркали у почтовых ящиков, зазвенели ключами. Забегав глазами, она, отступая, поднималась бочком к своей двери. Я поплелся следом. У нее не было выхода. Фактически, я втолкнул ее внутрь.

Вслушиваясь в полутьме прихожей в мои объятия, переходящие одно в другое, она отстранялась, я едва ее удерживал. Помню свою голову, гуляющую по ней, свои зубы, впившиеся в отрытый живот, подзатыльник…

Какое-то время спустя зажглась лампа возле дивана вместо кровати, отыгравшей свою роль в нашей жизни. Я впервые разглядывал ее. Рита, моя Рита, ставшая дамой, смотрела на меня.

– У тебя кто-то есть? – спросил я, теряясь в предчувствиях.

– Теперь да.

Между двумя словами мелькнула тень преодоленной на скаку пропасти.

– Мне все равно, – сказал я.

Услышав в ответ:

– Мне тоже.

– Сведения о моем здоровье… откуда?

– Я была в школе на пятнадцатилетие выпуска…

– Ну да, там же рядом с «Нашими медалистами» – «Наши… эти…».

– …Встретилась с Зоей Андреевной… Тебе, видно, досталось…

– Я угадаю, как она начала: ты – сама мягкость, он же всегда пугал резкостью, настораживал…

Продолжая говорить, я начинал слышать себя со стороны, слышать свой голос не то что чужим, но как в записи. Словно оставлял самого себя. Думая при этом о другом – о том, как это неповторимо, когда желанен. Когда открытое в вырезе платья смотрит тем же взглядом, что и хозяйка: через тебя в вечность и с мыслью о той пустоте, в какую рано или поздно срываются вдвоем, вдоволь наждавшись на белом свете. И мне казалось (я говорил…), что вот живет кто-то надеждой на то, что не пустоцвет, ищет, верит в то, что созданное, написанное не так уж и плохо, что дальше – только лучше, что, может, и жизнь оправдается, и вот, нашаривая вслепую рукой, набредает на ту, кто руке нужна (я все говорил…), кто и является повествованием и с появлением кого все писательство, слава богу, закончено.

– У тебя дети… ребенок, – догадался я.

– Мальчик, – погладила она меня по голове. – Ну… Все хорошо… Да?..

– Да. Я не могу этого пережить.

– Еще как можешь.

– Того, что я к тебе чувствую. Не могу пережить, останусь в нем… твоя пятка (спрятала)… Жил-был человек… Жил он в одной женщине. И не было у него причин покидать свой дом, кроме единственной…

– Что-то пишешь?

Мы не делали попыток подойти к тому, кто мы сейчас. И в череде непрерывных предчувствий, владевших мной с той минуты, как я шагнул в квартиру, возникло теперь подозрение, что мы никто: что-то пишущий инвалид по общему заболеванию и… безработная, домохозяйка… жена.

– Не приходил раньше? Только сегодня? Да? Видишь, я тоже умею угадывать.

– Не живешь в этой квартире…

– Все хотела и не могла избавиться. Последнее время заходила раз в месяц.

– Кое от чего ты все же избавилась.

– Она развалилась.

Краснея, она уставилась на меня: не вздумаю ли я озвучить то, что, она знала, уже у меня на уме. «Только без этих твоих шуточек» – «Дорогая, когда речь заходит о кровати, я способен наступить себе на язык».

Луна, скользнув в форточку, застукала нас, лишив последнего резона миндальничать…

– В шестом классе физик спрашивает моего товарища: «Везде ли действует закон всемирного тяготения?», – повернулся я к ней поутру, приподнявшись на локте. – Товарищ мой на меня смотрит, а у меня видения какие-то, американцы на Луне, я качаю отрицательно, он, глядя на меня, говорит: «Не везде». Физик: «Где не действует?» Товарищ – на меня, я шепчу. Отвечает: «На Луне».

Рита рассмеялась.

– А больше ничего такого… До…

Она покрыла мой рот поцелуем, приказывая молчать, молчать, молчать… Я представил, что у нас ребенок от первого, 16-летней давности, телефонного разговора. Осторожно высвободившись, я сполз с дивана, прошлепал в прихожую и вынул из внутреннего кармана куртки свернутую трубочкой «Сегодня вторник, завтра среда» (весь текст, за исключением пары страниц).

Пока она читала, я шлялся из коридора в кухню и обратно, начиная понимать Мандельштама, как огня бежавшего тавтологий. Я не представлял себе, чем кончится это чтение, что оно даст – просто пережидал «влезание» в мои мозги, в то, что в них столько лет хранилось, требуя соглядатайства. «А вдруг она попросит никому не показывать?..»

Когда я, выдержав сколько мог, наконец заглянул к ней, стопка бумаги с текстом лежала уже на столике.

– Так ты не знал, что это Мила… – сказала она, и я почувствовал невесомость, воздушную яму, бесконечность всей этой истории.

Теперь уже и мне казалось, что где-то там, в душе, я с самого начала знал истинную цену обеим своим версиям… то есть, что где-то там, в душе, я Иуда.

– Страшно… правда?..

Я кивнул.

– Интересно… написано. Наверное, это главное – интерес.

– Я писал это для тебя (и еще для кого-нибудь).

– Я поняла (что моя интимная жизнь всех касается).

– Ну хочешь, мы опубликуем это еще через шестнадцать лет?

Как билось мое сердце, когда, вернувшись домой, я сел у окна в дальней комнатке (обе теперь были моими)… Как я вдыхал вбегавший в форточку этот кленово-осиновый, уже осенний запах!.. Глазами мы договорились, что никакого времени до следующего нашего свидания нет. Не существует…

«Предположим, вам нравятся блондинки. И вот вы встречаете брюнетку и не можете глаз отвести. Совсем иное сочетание отдельных черт – эффект тот же. Так вот, надо писать не о блондинках, а об этой брюнетке», – думал я в постели, и мысли мои вязли в уже подошедшем сне… Борясь с которым, улыбаясь, я снова – в интернатской комнатке с дверью нараспашку в большую, из какой моя одноклассница подает голос, елозя тряпкой и не показываясь в дверях. И голос уже не кажется точно тем самым. Не без внутреннего удовольствия я даю развиться этому, в центре чего – Зоя Андреевна со своим насквозь лживым рассказом о племяннице, рядом – Эмма Георгиевна («Ну, как ты, Мила, сегодня?»), санитарка («Какой это у нас сегодня день?..»). Мила – необязательна. Зачем? Какова цель?.. Для Эммы Георгиевны – терапевтическая: снять с меня чувство вины, показать, что кому-то еще хуже. Санитарка… нет, без других она ничто. Зоя Андреевна – главное… Выразительница мотива «Как виденье неуловима…», льющегося сквозь стены… Ничего не предпринимать… Ждать. Молча участвовать. Любопытство. Угадывать мысли друг друга. Движущая сила. Может быть, сильнее любой другой…

Лежа поутру, руки за голову, удивительно – но я не смог опровергнуть хода мыслей, предшествующего сновидению. Не менее удивительно – я не ощутил должного интереса к данной теме. Довольно прохладно воспринял я собственную идею немедленно отправиться в квартиру этажом выше Ритиной. Вместо этого я лег со своей тетрадкой.

 

 

«Лунки ногтей у нее с перемычкой, двойные, а каре обрывающихся сзади, у шеи, волос густотою наводит тоску. Нет… не наводит – передает. Ее тоску. Да так явно, что мурашки по коже, когда видишь это обрывающееся, искусственно созданное прической обилие, открывающее беззащитную, в последних местных волосках, шею… Чтоб угадать эту судьбу, довольно пяти минут, и то лишь в силу переменчивости этой физиономии, никак не дойдущей до основного своего выражения. Беспросветное, изначальное выпадение реальности из мечты – вот это выражение.

Такой, какой я ее знаю, она отчасти стала уже после того, о чем мне поведала – мне пришлось потрудиться, мягкой кисточкой снимая с ее лица и повадок современный культурный слой, чтоб восстановить первобытную красу первоцветия с последней угловатостью в движениях и мыслях, которую уже надо высматривать…

Совершенно уверенная в его неспособности причинить ей зло, улыбаясь, она была рада ему, как любой букашке, живущей своей жизнью. Радость ее была обращена не к нему, а прямиком к жизни, к жизни вообще. Под приветливостью угадывалось нежелание осложнений от чьего бы то ни было чрезмерного погружения в эту ровную лучезарность, с угловатым и нежным из нее выходом, оберегающим то хорошее, что сейчас посетило ее в этом мире. Безоблачность, подталкивающая к сокровенному в ответ и не ловящая на слове, но принимающая все (и сокровенное тоже) безмятежно и спокойно до подозрения, что это же самое с ее стороны достается любому…

Смысл по эту сторону неба был им потерян, возникая по ту и в погоду ясную, и в ненастье, когда мрачноватая мысль угадывалась во взоре, наведенном на него в упор, или вдруг знакомили его с откровенной леностью, не доходившей разве что до неузнавания его: должно же как-то новорожденное совершеннолетие защищаться от самого себя.

Понимала она, что защищается, нет ли – не важно. Главное – она действовала, а понимание того, что да как действует вместо тебя или вместо чего действуешь ты (в любом случае ты – орудие) – это как роман, как повествование, овладевшее сочинителем, пытающимся вогнать то в бумагу. Роман большой, больше головы, надо его комкать, мять, чтобы как-то впихнуть в черный ящик (кстати, свет все же проникает туда, в буквальном физическом смысле в черепной коробке не полный мрак). Защищаясь от себя, она сочиняла, а в лучезарной ее безоблачности, сбившей кое-кого с пути, стоял сам роман. Или наоборот.

Не так надо бы все это начинать… Понимаете, что ни излагай… Любой излагающий рано или поздно чувствует неправедность изложения, самого этого способа – излагать. Способа чего?.. Что мы пытаемся сделать, рассказывая: вспомнить, передать, достучаться?.. Почувствовать другое, другую жизнь, другую плотность среды, другой объем? Небытие, сновидение, реальность… хотим продолжить ряд? Я думаю, открывая рот, чтобы что-то произнести, больше всего мы хотим его закрыть, дать слово тому, что использует нас сперва как свидетелей, потом как рассказчиков. Напрямую дать слово тому, что только убивает время, возясь с нами как со свидетелями и рассказчиками, по-настоящему падкими лишь на то, чего не видали, и на того, кому не расскажешь. Думается, все мы друг для друга – посланники этого самого, всего такого, язвящие друг друга собственной уязвленностью…

Посланницей она была для него мировой – долговязой, крепколягой, слабобровой, небеснооблачной (сплошь “динамовские” цвета), размытыми, в полный рост, столбиками-треками оживляющей нуждающийся в послании пейзаж. Все это не трудно представить. Все это оживление. Что до пейзажа, воссоздавая его, я неизбежно вынужден воображать (и что же это тогда за воссоздание?), используя сведения, полученные исключительно из женских уст. С другой стороны, неизвестно, что важнее: россказни моей информаторши или вырастающие из них мои представления об образовавшемся почти из воздуха ее воздыхателе. Что ж, придется решать на ходу, как повести дело…»

 

 

Читаю я, как плохой читатель, то есть пытаюсь отождествлять себя с героем книги. Точно так же слушаю я и музыку, и только такую, какую будто бы сам пою, стоя на авансцене во главе музыкантов, вместе с моим голосом завораживающих зал голосами инструментов. Не скажу, чтоб меня воодушевляли киношные поцелуи, но хорошо помню один. Героя потянуло к жене друга, но как-то не безоглядно – аккуратно, взаимно, с пониманием обоих, насколько все нехорошо, с легко пробегавшей меж них судорогой притяжения. И вот, случайно встретившись и посидев в кафе, они расставались на улице, на пару шагов разойдясь (растянув пружину) и в итоге буквально вплыв в губы друг друга, и это уже, слушайте, не актер – это я физически чувствовал, переживал слияние с нею над мостовой. Только не думайте, что если я это помню, я это знаю. Я, например, помню, в ночь после фильма мне снилась одна знакомая, которой, лежащей на столе, я, видимо, доставлял удовольствие, прохаживаясь голой рукой по ее небольшой, неопределенной груди – это не значит, что я знаю, что это значит. Особенно непонятно, почему и во сне то, что так безобидно, – заканчивается, почему не может длиться и длиться. Нас со знакомой, например, спугнул проходивший мимо трамвай: я быстренько помог ей свалиться вниз со стола, чтоб нас не застукали пассажиры, глазеющие из окон. Эмма Георгиевна смеялась, узнав от меня, что истинный психиатр – это привидение, удерживающее в танце несовместимую пару. Засмеялась, правда, она не сразу.

Впервые я отпер дверь «своим» ключом. Риты не было. Гуляя по «нашей» квартире, я наслаждался тишиной. Немного смущало ощущение, что наверху кто-то ходит, когда я хожу, и останавливается вместе со мной.

– Ты мог бы жить здесь… – уже снимала она в прихожей пальто.

Ужинали на кухне куриной лапшой. Пока она ела, я развивал перед ней свою версию, согласно которой она, Рита, уговорила Зою Андреевну сыграть весь этот спектакль в больнице, а Эмма Георгиевна и кто там, не знаю еще, подыграли. И если сейчас подняться наверх, откроет совершенно здоровая и невредимая Мила.

– Пойдем! – бросив ложку, Рита потянула меня за руку.

Едва не обгоняя ее, я семенил по лестнице в домашних тапках. Длинною трелью залив подъезд, звонок никого внутри к жизни не вызвал.

– И, тем не менее, она там, – указал я на дверь, – вы сговорились…

– А если сговорились сейчас, – продолжил я опять за тем же кухонным столом, – значит, могли и тогда… Погоди, соображу… Да-да-да, вы попросту…

– Зачем ты пошел тогда к этой… к ней! Отвечай!!! – поднявшийся из-под ложки, грохнувшей по тарелке, фонтан окатил мне рубашку!!!

– Это ты была тогда в душе… в интернате…

Выросшая над столом, она уперлась в меня взглядом. Я вспомнил это выражение. Именно с этим лицом на мне когда-то давно рвали рубашку.

– Никогда не поверю, что это заразно… – пробормотал я, выдерживая ее взгляд.

Она расхохоталась.

– Ну что, глянул на себя со стороны? – спросила она, отсмеявшись. – Не аппетитное зрелище, верно?

Похихикивая вместе с нею (и, кажется, переигрывая), я пытался вспомнить, на каком это месте она меня перебила и почему именно она должна была быть в этом чертовом душе…

– Давай, снимай это… – кивнула Рита на выпачканную мою рубаху, вслед за тем указав на свою блузку: – И это тоже…

 

 

«Сглотнув своим большим ртом первую, “романтическую”, дозу, долго смотрит в никуда: я почти уже чувствую ее голову на моем плече. Просьбы, вопросы – эти всегда не для нее. И мне никогда бы не добиться ее откровенности… в общем, я оказался… связал две точки в пространстве и времени, замкнул, так сказать, цепь. Пошел ток, радио заговорило. Стараюсь наливать ей как можно реже.

– “Ты меня любишь?..” Как тебе нравится…

– И что ты ответила?

– Я?.. “Наверное, да, я никогда не любила”.

– Вполне конкретно. Сразу все ясно.

Почти устроившись щекой у меня на плече, вновь отдаляется. Отодвигаясь, садится поперек дивана с подобранною ногой, обращаясь ко мне. Копирую ее прием: долгое отсутствующее вглядывание в нечто перед диваном… Здесь у автора (а у всего есть автор): “опустошение ею бокала” (который, заметим, и не выпускала из рук).

– Я нравилась мужчинам…

– И не стеснялась им об этом сообщать.

– …нет, в самом деле. Все эти…

– Я уже это слышал.

– Хочешь, что ты еще не слышал…

Отвлечься, выказать рассеянность…

– “…буду твоею”, вот. Не какое-то там “люблю”… Ты можешь представить “люблю”? Как это? Поделись. Как именно?

Как “буду твоею” – другое дело… Так, что у нас?.. У нас пауза со сменой поз, когда она, дотягиваясь, не вставая, разливает, давая мне лицезреть то, что на ней под платьем сегодня (то же, что и вчера).

– Слушай, а тебе не кажется, – говорю я, когда она вновь усаживается на эту свою подвернутую ногу, поднося к большим губам пойло, – тебе не кажется все это гормональным по сути?

– Ты знаешь, что мне не противен, – иногда элегантно складывает кубики слов.

– Я имею в виду твою историю… Ляг. Нет, просто ляг!

Растянувшись, протягивает колени к небу. Полный диван ног, плавающие на потолке глаза. Где ее бокал?

– “Любить” – это то, что я здесь у тебя делаю, да? – смеется.

– Не совсем.

Боже, она ведь права.

– Понырева.

– Да.

– Хотел увидеть твое “да”.

Чтобы оказаться сраженным этой развалившейся сейчас у меня на коленях малопригодной для счастья особой, пусть, вероятно, и неповторимой тогда, как свежераспустившийся куст боярышника, одной близорукости сердца мало. Первотолчком должно было стать… что?..

– Послушай…

– Да, милый.

– (Без комментариев). Послушай…

– Только это и делаю… Напьемся?.. Мне нравится, как ты таскаешь меня. Все что хочешь. Что тебе рассказать? Как сидела на руках… на коленях? – отвернувшись, уставилась в потолок.

– Послушай, а как скоро ты поняла… Это его неравнодушие…

– Увидела. Понимаешь, когда не видишь.

– Не умничай.

– Знаешь, ты меня не спрашиваешь, а… Я скоро буду клевать только на это. Съезжать не собираешься?.. Давай, придумай этому название, ты умеешь.

– Чему этому?

– Ну этому (хрипло мяучит): “Как скоро ты поняла?..” Мурашки по… сам знаешь, по-по…

В такие минуты, когда мы под действием алкоголя допускали мирно друг друга через глаза к тому, за что обычно воюют, соглашались, не обладая чужой территорией, иметь на нее доступ, друзьями мы не были.

В тот вечер кончилось не так драматично, как порой бывало прежде. Озвученное ею же, ношение ее через порог было отменено. В дверях она подставила по очереди уголки губ, вполглаза из-под век косясь сверху вниз на воспитанного соседа».

 

 

– Ну? – спросила Рита. – Зачем мы это сделали?

– Что сделали? – прижался я к ее теплой под одеялом спине.

– Мы с Милой якобы сговорились…

– Смотря когда сговорились, – промычал я ей в плечо. – Если тогда, давно, причины самые разные. Вы могли быть сверх меры подружками… ты могла попасть к ней в зависимость… наконец, она могла элементарно тебя подставить этим стишком…

– Зачем?

– Воспылала ко мне… с твоей подачи… А если теперь сговорились, недавно, если все с помощью Зои Андреевны подстроили…

– Ну…

– Тогда это… твоя месть.

– Кому?

– Мы играем вдвоем?

– Ну, хорошо… сейчас… отомстить можно только тому… из-за кого… Твоей классной?.. И каким это образом?

– Каким образом?.. Раз это не она писала, значит, я ей безразличен.

– Как это может… – Рита привстала, я вновь ее уложил. – Как это вообще может придти в голову, что этот… стишок написала она?! Что ты несешь?.. Ты хочешь сказать… что ты среди ночи именно это ходил к ней выяснять? Я, по-твоему, дура?

– Согласись, ничего сверхъестественного…

– Месть через пятнадцать лет… Зачем?

– Вот за этим, – я поцеловал Риту в плечо.

Быстро обернувшись, она уставилась на меня.

– Если у вас там… все такие, то какие же вы…

– Не сдерживайся, – ободрил я ее, – ты не можешь меня обидеть. Особенно если иметь в виду, что я, возможно, больше туда не попаду. «Тупики» прекратились…

Откинув одеяло, она села на постели рядом со мной.

 

 

« – Я вспомнила… – боже, не меньше половины Большой дозы, отведенной ей природой, уже в ней. Стоит, покачиваясь, не убирая пальца со звонка (эта ее, раздирающая душу, манера!..). – Я вспомнила.

Вспомнила она…

На диване в излюбленной позе. Смотрю на лодыжки, на эти протянутые, не идеальной чистоты, ласты, на пупырышки, покрывшие голень.

– Будешь смотреть или слушать? Нет, я не против… только я снова забуду.

– Я тебя внимательно слушаю.

– Ну вот… А у тебя нет, ну, это…

– Что ты вспомнила? – спрашиваю, чтобы только что-то спросить.

– За тебя! Какой милый… Ки-сло (всунул лимон). Я вспомнила, почему. Почему все так. Мы ведь не сами… мы чувствуем, чего от нас… чего именно.

– Женщины?

– Вот почему мне с тобой хорошо? (Я покосился на бутылку. Заметив, она этот мой взгляд проигнорировала). Потому что тебя… тебе от меня надо то же, что и мне от себя с тобой.

– В предлогах не запутайся.

– Ты во мне… что-то перебираешь, тебе это нужно, я сама себе интересна.

– Мы хотим одного и того же.

– Опять вспомнила. Не перебивай, хорошо? Когда он появился – тот, тот самый… и сразу что-то не так… Не так, и всё. Не совпадало, чего бы мне хотелось, чтоб ему было нужно, и что я видела, ему нужно. Нет, подожди… Какой бы мне хотелось, чтоб он видел, и какой, я понимала, он меня видит.

– Какой же?

– Я никогда, ни до… ну до это ладно… ни после так остро не чувствовала чей-то голод. Когда меня уже нет. В самом деле, это не я. Ту почти уже съели – гам… а эта не нужна.

Я потрогал ее обращенный к моему животу лоб.

– Что бы он сделал?.. Возьми голодному откажи… Как? – перебрав локтями, снова поднимается, не зная, как умоститься.

– На словах никак.

– Я не могла, не могла, – умостилась тем же образом. – Надо чтоб одинаково… – нет, ей явно что-то мешало. – Ляг со мной… (счас!..).

– Короче, ты была нужна не на жизнь, а на смерть.

– Мг.

– А ты замуж хотела.

– Боже упаси.

– Так в чем несовпадение?

– Ты когда-нибудь чувствовал себя никем? Я… хотела уступить, а внутри все от меня отворачивалось, как от предательницы.

– Уступить сильно хотела?

– Удобный… Не тяжело?

– Н…-н…

– Хорошо… Вот если б нам с тобой… – забросив глаза на потолок, замолчала…

Остаток вечера она проспала на моем диване, пару раз подав голос во сне и однажды вытерев губы о мою ширинку».

 

 

Один мой знакомый, находясь в рабочей поездке по Уралу, был встречен подругой своей жены в Алупкинском парке, не один. Другого моего приятеля, примерного семьянина, долго боровшегося с собой и наконец сходившего на сторону с уже отъезжавшей командировочной, застукали провожающим ее на вокзале. Свежий пример: мои одноклассники, эмигрировавший в Израиль Женя Макаров и уехавший в Штаты на п.м.ж. Конопелька, недавно столкнулись в Париже на улице. О чем сообщил мне еще один мой одноклассник Евсевич, впервые за пятнадцать лет встреченный мной на городском рынке.

Милу я увидал сосущей палец на автобусной остановке.

– Вот, взялась за ручку в магазине, порезалась, представляешь? – показала она мне палец.

– Надо в аптеку, – кивнул я на вывеску за ее спиной…

– Не вздумай тетку мучить, ты же знаешь ее отношение ко лжи и всему такому. До сих пор не верю, что уломала ее. Тогда. Так значит, все тебе рассказала: и про дневник, и про шторы… и про вены?.. Ну, молодец, Зоя Андреевна… нет, мне тоже, конечно… отчиталась потом…

Мы с Милой сидели в забегаловке. Взгляд ее то ускользал, то надолго задерживался на мне. Я слушал ее рассказ о том, как она, став психиатром и видя бесплодность возни со мной Эммы Георгиевны, решилась-таки… на свой страх и риск… разыграла этот мини-спектакль с Зоей Андреевной в главной роли, а после и всю эту сценку с опрокинутым ею, Милой, ведром (санитарка и Эмма, не посвященные в сценарий, но осведомленные насчет мигрени, преследовавшей врача-Милу в последние дни, сыграли все, как по нотам), взяв на себя вину за стишок на доске, в результате чего навязчиво преследовавшие меня воспоминания и чувство вины притупились («Это правда? – Правда, Мила…») и, как она полагала, понемногу должны были вовсе меня оставить… Теперь же, когда мы так глупо столкнулись («Ты понимаешь? – Понимаю, Мила…»), в общем, лучше бы мы не сталкивались… Она давно уже не живет по прежнему адресу, вроде бы, все рассчитала, и вот на тебе… Она говорила, а я иногда засматривался на выглядывавший из-под ее куртки рукав платья с этим желтеющим на манжете, вероятно, яичным, засохшим следом… Короче, от меня самого зависит теперь, плюнуть душевно на все эти дела или вернуться к самокопанию.

– Прости… – скользнула она по мне взглядом.

В какой-то момент я не нашел ее рядом с собой.

 

 

«Непередаваемо бодра. Приспособила локоть на стенке. Один указательный палец – в зубах. Другой, как всегда, – на звонке. Оттуда, сверху, свешивается в дверной проем листок. В этом у нас, оказывается, и эти есть…

– Нет, ты прочти, прочти, – проплывает в комнату.

 

“Какое мне дело, с кем ты ночевала,

с кем очи гнала у любви на краю,

когда помрачневшее сердце узнало

веселую, нежную душу твою…”

 

и так далее…

 

Курица лапой. Не буду наливать до упора! Пусть себе канючит…

– Ни слова мне не написал. Ни записочки. Это у меня случайно… Ну что?..

– Ты как живая… Послушай, тебе было интересно… Да? Да-а-а!.. Тебе было интересно! (Мусолит локон). Внимание, которое тебе льстило, уравнивалось твоим благородством, льстившим ничуть не меньше. А побеждал – интерес!

– Во мне то одна, то другая…

– Это он сказал? Про двоих в тебе – он сказал?

– Мы… говорили. Я ему: но если б ты знал, какая она, та, вторая… Я говорила: найди себе другую. Лучше… Но вас же тянет и тянет… тянет и тянет… “Какое мне дело, с кем ты ночевала…” – “С кем очи гнала у любви на краю…” (размахивает руками).

– Нас тянет (слежу за тем, как она бережно извлекает штоф из буфета) не к той, кто невесть где ночует, а к тому, что за ней (достает два бочонка).

– И что же?.. Что же за ней?.. Что за ней такое?.. (Подумав, меняет бочонки на высокий хрусталь).

– Райские врата. (Оборачиваясь, смеряет взглядом… продолжает копаться в застекольном сумраке)… В таких случаях, как твой, особенно все наглядно. Берут такую… приманку. Кого-то как муху на сладкое. Кого-то как… А каково приманке? Знать, кто она. Знать свою роль. И что кругом, протяни руку – вот она, пустота в царских вратах. А дальше не пускают: тело, мысли, страх… Отвернись, лови. Лицом к добыче, спиной в пустоте. Пока тебя не употребят. Ты ведь сама не чувствуешь. Под наркозом. Попадется на тебя что-то неинтересное – черт с вами с обоими. Цель другая.

– М-м…

– А я – интересное. Меня-то как раз и надо.

– Что же ты…

– Еще как. А не пить мы не можем?

– Это не мы. Ты в пустоте… Я употреб… лена. Так что это не мы.

– Ты хоть чувствуешь зависимость?

– Конечно. Конечно я чувствую зависимость. После всей независимости.

– Понырева…

– Все эти свои теории… Можешь засунуть себе…

– Себе?

– Ненавижу теории. Что ты сейчас сказал?..»

 

 

Вечером следующего дня я извлек из почтового ящика конверт без марки и обратного адреса.

«…всегда была неравнодушна к тебе… не буду уточнять, до какой степени, просто не ровно дышала… в нашей, на болоте, школе, видимо, был тот особенный воздух, от какого мы все понемногу… например, один мальчик, сходивший с ума по твоей Маргарите, часто бывал у меня… главным нашим секретом было это, происходившее прямо под нами, то, что я, насколько могла, глушила пластинками… тихо бесился, не в силах что-либо изменить… изводил меня этим выуживанием из меня деталей, подробностей… теперь далеко, за лесами-морями… давал скатывать нашему школьному чемпиону, которому ничего не стоило в ответ уломать свою перезрелую подружку вывести на доске несколько строк… так что на вопрос классной: “Кто написал стишок?” – встать должно было минимум трое… со мною – четверо».

Дальше я читал уже спокойнее.

«Когда все прекратилось, я чувствовала, может быть, то же, что чувствует лишенный доз наркоман. Словно я была с вами одним целым, и меня отлучили. Прекратились переживания, в которых, помимо яда (к какому так привыкаешь), было, оказывается, много чего еще. Кроме того, мучила неизвестность: что же конкретно случилось? Как именно все закончилось?

Спустя годы я обнаружила тебя в картотеке клиники и перестала спать. Отсюда – вся эта инсценировка с моей теткой, с ведром и тряпкой. До сих пор не верю, что мне удалось уломать Зою Андреевну. “Тетя Зоя, ты помнишь такого-то? – Помню. – У него проблемы из-за какого-то долбанного стишка на доске. – Ты что, знаешь, кто написал? – Хуже: он не знает. Вот если б он узнал… например, что это я… – Я никогда на это не пойду. – Его нужно спасать. – Ложь еще никого не спасала. – Это как раз тот самый случай…” Поверь, тетка пошла на это только из… очень хорошего к тебе отношения. И еще из-за своей святой веры в мой врачебный талант, я для нее непререкаемый авторитет. Вот чем этот “талант” вчера обернулся. Пишу по горячему следу: только правда может теперь помочь. Моя тетка оказалась права: только правда. Теперь, когда ты знаешь, как все было, я, может быть, наконец усну. А ты, может быть, простишь. Меня не обязательно – прости все скопом, все прошедшее, отошедшее, отвернись от всего этого, касающегося тебя постольку поскольку…»

Дочитав, я глубоко и со вкусом зевнул.

 

 

«Итак, у новоиспеченного совершеннолетия появилась тень. Не та, что появляется от каждого из нас на свету, какую мы привыкли не замечать. И, тем не менее, оптически доступная. В глубине коридора. В оконном отсвете. Среди разнообразия теней автобусной остановки. Приятная обуза: внимания не бывает много, но у него всегда есть оборотная сторона. Какая-нибудь да есть. В данном случае тень сильно, лет на пятнадцать, опережала предмет. И шла больше сверху, чем от него. Но все-таки тень!

“Моя…” – говорил себе предмет при появлении той, и этого было довольно. Вполне. За сим в предмете ничего не происходило. Настолько ничего, что это уже настораживало: нет ли подвоха, не зреет ли там, в пустоте, заговор? Например, когда так смеешься от этих шуток или так смотришь, с усилием безразличия. На этот огонь в тумане. Интересно, как наш взаимный взор выглядит со стороны? Полдень на море с костром на берегу… Выстраивать из нас пару – уступать его воображению, это он этим занимается, но… любопытно взглянуть. Набраться возраста, элегантности… Ну, как ты себе? Тесновата… И потом… И потом, и потом. Отдать то, чего нет… Он ослеп? Всем одного и того же. А если он прав? Заглянуть вместе с ним в себя… уставиться в две пары глаз на это дно, эту мель, чувствуя, как он сатанеет… Самое интересное – невозможно его оттолкнуть. И именно из-за этих мыслей.

– Вторая из двух… Серьезно?

– Я… я не против, чтоб кто-то…

– О чем? Что такое?

– Чтоб кто-то… чтоб он… ты…

Ну вот. Приходится приподнимать, забрав и отставив бокал, принимать на себя тепло:

– Тебя не правильно поняли, только и всего, я с тобой.

Этот через раз случавшийся с ней упадок, когда она честно останавливается на грани начинающегося с нею актерства, уже входит в меню. Сейчас, придя в себя, засобирается. Я удержу. Сидя уже прилично, наклоняясь, потягивая недопитое, сделается податливой под моим исследовательским нажимом. Самое время для вытягивания из нее деталей, подробностей… Приступаю… ныряя поверх всего в эти волны – в бросаемые машинально взгляды, скользя зрачком по губам, виновато обращенным ко мне вместе со всем лицом. Полинявшие, потрепанные, местами дырявые сети.

– То есть вот это вот легкое проживание и есть твое?

– Что?

– Ничего хорошего ты бы с ним не нажила, да? Ничего. Совсем.

– Я в школе была без тормозов.

– А теперь будь хорошей девочкой. Скажи, только честно…

– Не обещаю.

– Ты… не обещай. Ты мне скажи. Теперь. Скажи, как ты это себе представляешь? Если бы оно было. Ты… представляешь… хотя б иногда? Часто?

– О господи…

– Извини. Сменим тему.

– Я тебя умоляю…

– Давай о другом. Что ты сейчас читаешь? “Робин Крузо”, например. Многие недооценивают…

– Господи… Ну ты и…

– Или “Хоббит, туда и обратно”. Главная мысль: жизнь – не легкая прогулка.

Прислонить спиной к себе. Большего почти и не надо:

– Ну, что, – тормошу, – что?.. Обычнейшее дело.

– Рассказывать одному, как себя представляешь с другим.

– Не первому же встречному… Только… я ведь неправду…

– Насколько подробно…

Это обрывающееся сзади у шеи каре… Я уже говорил?..»