Том 4. Романы ⋆ Страница 8 из 24 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 4. Романы

Сила легкости

 

 

– Что там у нас сегодня? Сцена в баре?..

– Тишина все! Мотор!

– Я вообще-то улетаю… Ребята, вы то что надо… Я… взял билет на самолет-невидимку…

– Так! Стоп!.. Я же просил: все телефоны!.. все мобильники!.. Администратор!

– Андрей Андреевич… это дежурный… оперативный…

– Какого черта! Кого там?!

– Андрей Андреевич, какого-то Цыганка…

– Дайте… – Твердынский берет трубку. – Да… да… да… хорошо… хорошо… По местам! С начала…

Когда это было?.. Мгновение, в котором он был Цыганком в последний раз… Куклы пылятся на чердаке. «Домашняя коллекция ангелов»… «Подлинная история основания рая»… Анти-фильм. Возникающая прямо в воздухе резкость, непереносимость – это только кажется, будто она в теле от другого тела. В воз-ду-хе… На нее-то, как мотыльки на фонарик, – тела… «Ангелы»… Окрас. Одежда. Анатомия.

Протяженность в пространстве и времени всей этой эфемерности, всей суммы непереносимостей в воздухе, всей совокупности желаний и чувств всех представителей любой отдельно взятой цивилизации настолько ничтожна, мизерна, что схожа с временем и объемом мелькнувшей в невесомости мысли. Сродни.

Эфемерность на цыпочках – мысль. Неизменно претендующая на эфемерность всего остального. Пространство в черепе бесконечно. Найти бы череп… Из такого, знаете, материала. Легированная мыльная пленка…

– Никогда не задумывался, почему хлорофилл зеленый, а воздух голубой?

– А осень золотая, – продолжил вопрос художник Крейцер. – Дело не в конкретном зеленом и голубом, а – в определенном. Такая-то, такой-то… Там, – Крейцер ткнул пальцем куда-то вверх, – листва может быть синей, трава фиолетовой. Главное – чтоб такой-то, чтоб определенной.

– Ладно. Пусть. Тогда почему зеленый раек…

– …Андрюша, – перебил Крейцер, – не мелочись. Вопрос стар, как мир.

– И… что за вопрос?..

– О механизмах влечения.

– Интересовался?..

– Пришлось сходить. В библиотеку.

– Что, правда?.. Ну, и что выходил?

– Снедаемому гормонами солдатику-срочнику цвет райка без разницы, согласен? Как и сам раек. Индивиду же зрелому, пережившему годы жара, ищущему нечто подходящее, как прохладная перчатка, и не только для тела – такому индивиду важно всё. Детали, подробности. Счастливо потомство не мальчика, но мужа.

– А-а… Вот мы о чем…

– Об этом, об этом, Андрюша. Как перчатка на душу. Это же пространство. Пространство для мужчины настоящего и будущих.

– Что?

– Женщина…

– Я как раз о чем-то таком…

– …Безопасный кров. Притом не биологический – идеальный. Взять хоть бы историю с непорочным зачатием. Ну, явился человек, проповедник, странник, все дела… Нет, надо… Кстати, рождение, беременность – это уже как у всех? М-м?.. Так вот. Форма, допустим, тыла… мы все о том же… строение… сумма красноречивых подробностей… Какова суть красноречия? О чем, собственно, говорится? Контекст?.. Видишь, отнюдь не мыслью по древу, бью точно в цель. Кто еще так тебя понимает?.. А говорится, ни больше ни меньше, о суммарном уровне конкуренции на всех стадиях генетической цепочки. Интересные по рассматриваемому нами признаку женские особи в генетическом ряду пользовались повышенным вниманием, ясно, да? Но и мужские особи той же конкретной цепочки не отставали, судя по генетическому вкладу их подруг. В итоге… как это: деньги к деньгам. Остальным остается быть «хорошими женами».

– Вот мы с тобой сработали… целый фильм, а я иногда тебя слушаю, и…

– Ну, повезло. Повезло… – развел художник руками. – Тебе со мной повезло. Ну, бывает.

 

 

 

VII

 

 

 

Напоследок снимали уже по инерции. Как началось с паузы, на полуслове, так и кончалось: любой кадр, любая сцена могли быть последними. И все же настал день, за каким не маячила уже и инерция. Последний день съемок. Всё. Завтра ничего уже не будет. Чего именно?..

– «Самшит»… Как думаешь, что там? – костяшками постучала она по книге. – Не «что», а «кто»?.. Но как они могут покидать переплеты?.. Всё же спрессовано. Все страницы, все буквы сливаются. Не сладко, наверное, целую жизнь провести попарно, уткнувшись лицом в лицо. Когда еще тот разворот!.. Воздух… Свобода… Что? Книжек нет?.. Нет книжек?.. Но что-то есть? Что?

– Это тело – твое?

Она пожала плечами.

– Видишь. Неуверенность. Щенок искал, кто сказал «мяу». А тот, кто сказал, – кого ему искать? Книжки – узелки на память. Зарубки в пустоте. Самшит. Больше схожий с зарослями без конца и начала. Во времени.

– Мы с тобой тоже зарубки?

– И то, и другое.

– И самшит?

– Это тело – твое?.. Ты можешь, в принципе, вообразить, что когда-нибудь где-нибудь прозвучит: «Одолжи мне на вечер твое»? И речь будет о теле. Одна подружка попросит другую. «Ну-у, не зна-а-аю»…

– Как это по-мужски. Этот ваш взгляд на подругу в определенный момент, как на ублажающую вас безголовую саранчу…

– Когда на ужине, на многолюдном банкете сидящая между столом и мною блондинка откидывается вдруг всей спиной и, понимая, что у ее стула нет спинки, я не понимаю, отчего помещен не за стол, а за стул…

– То что…

– …все это вполне сносно, и все-таки нелегко смириться с победой сна… Хочется идей, верных и во сне, и наяву… Все идеи делятся на верные и остальные. Верная, к примеру, – идея женщины идти определенным образом, идея верной женской походки. Верные идеи – действенные (предыдущее предложение). Помнишь Шри Ауробиндо: мы не являемся источником разума, так как все наши мысли приходят от разума, большего, чем наш?.. А красота лица той, что рядом? Ищешь, желаешь ею обладать, иметь «под рукой». Что это значит? Что это значит, чтобы – именно это, вечно притягивающее сквозь свое отсутствие, мгновенно узнаваемое. Почему именно это, не другое? Рецепция. Фикция. Нами правят. Но скорее: не мы, и не они – правление само по себе. Нетрудно отделаться от тебя – трудно вышагнуть из своего тела. Сопротивление плоти. Иногда сам – почти что музыка, того же и ищешь. И вместо того – лицо… Знаешь, что такое самшит?..

Вытянув ее руку вперед и вверх, провел он пальцами от кисти до локтя.

– З-з-з… знаю…

– Ч-ч-ч… – приложил палец к губам. – Тела не наши (указал на камеру). Не наши.

– А чьи?

– Их (указал на камеру). Попробуй… Вместе со мной.

– По… лучается. Но как же…

– Ч-ч-ч… Так же, как волны. Радиоволны, звук, свет…

– Долго, наверное, нельзя?..

– Вот же они, рядом. Не бойся.

– Ой!.. Ты куда?..

– Иди сюда. Дай руку.

– Как?..

– Представь… Ты что? Ты что хихичешь?..

– Когда мы с мамой (я была маленькая) ходили в баню, всякий раз проходили под Лениным с поднятою рукой: «Верной дорогой идете, товарищи!»

– Поаккуратнее со своими банями.

– А что?..

– Не засоряй эфир… Кто его знает, куда сейчас это твое «Верной дорогой…» ушло… Не дай бог, в чью-нибудь лысую голову… И кончай ржать.

– Уже самшит? Холодно…

– Не суй ноги, куда ни попадя… Иди…

– Темно, я боюсь.

– Это снаружи.

– Нет же ничего!..

– Это только снаружи.

– А ты? Внутри или снаружи?

– Да какая разница! Горе луковое… Ну, что? Ты где?..

– Ф-ф-ф-ф-ф!.. Ни фига себе!.. А кто тебе сказал, что это я?.. Думаешь, я сама не знала?.. Я назад не хочу!..

– Ч-ч-ч…

– Какая несправедливость, что мы там, а не здесь!.. Правда? Я назад не хочу…

– А что? Что ты хочешь? Лишить работы ни в чем не повинных людей?

– Каких?

– Этого твоего… любовничка… Дрейцера… оператора…

– А-а… право, что я им…

– …Подложить свинью всем остальным?

– Каким «остальным»? Я? Свинью?

– Мы с тобой здесь как оказались?

– Водили за нос… этих…

– А теперь представь: никто никого не водит за нос… никто никогда здесь не оказывается… И потом: разве тебе не хочется поделиться?.. Чисто по-человечески?.. Ты что?..

– Он не любовничек… Я – не его… Там…

– …Господи!.. Смотри: изумрудно-фа-бемоль-шелк! Трогай! Какие руки?.. Причем здесь руки?..

– Не привыкну…

– Нравится?.. Полетели?..

– Стой! Ты ш-ш-ш-то…

– Больно?!

– Бо-ю-ю-юсь…

– В-в-в-в-в!.. …з-з-з-з-з!.. Пригнись!.. шучу…

– А-а-а!..

– Не сдерживайся: тянет обмочиться – давай! Здесь это – деликатес! Давай-давай, чего ты!..

– Вперед смотри.

– Ну!.. Как?! Как тебе?! И волна, и тело!!!

– Чего?!

– Говорю: и волна, и частица!..

– Чего?!

– Ничего…

– …А то я не слышу!..

– А на пленке-то сейчас – шиш!

– Почему у меня такое чувство… такое чувство, что я и стою, и лечу?!

– А стоишь на ногах?!

– А-а?!

– Стоишь, говорю, как: на ногах…

– Ага!..

– …или на четвереньках?

– Фу-у, кавалер… ф-фу…

– Понимаешь теперь? Да погоди, мы уже не летим.

Она шлепнулась о него. Он придержал. Остановившись, набрала наконец скорость, какую набирала, останавливаясь.

– Почему у нас получилось? – оглядевшись, спросила… – Не могло ведь. Правда?.. Я знаю… знаю… Главная мысль – освободиться от мыслей. Главное чувство – там… не здесь…

– Знаешь, что ты сейчас делаешь?

– Что?

– Разрушаешь. Всё.

– Почему я в нескольких головах сразу? Давай побудем еще… Не в головах – в ипостасях… В состояниях… положениях…

– Мы с тобой – формула.

– Формула?..

– Формула. Выбери себе одно. Что-то одно. Если хочешь.

– Объясни. Я никогда ведь больше не буду формулой. Пусть потом всю жизнь меня объясняют. Но то – меня. А – мне?.. Объясни – мне, пока я такая, сама…

– Ты не нуждаешься ни в каких объяснениях. Ты же внутри. Ясно, как божий день.

– Нет надо. Даме – надо. Что она. Кто. Какая. Формула – дамского рода.

– Е равно эм цэ квадрат – частный случай более общей ситуации…

– Я слушаю, слушаю…

– Не знаю, как дальше…

– Я пойму.

– …выговорить… Начало… «Ветхого Завета»…

– Формула?

Он кивнул.

– Более общей ситуации?

Кивнул.

– И… что за формула?.. Уравнение?

– Система… Если неживое… – осторожно начал он… – дорастает до живого, а то – до сознания, что такое неживое. Если неживое – «овеществление» идеи, что такое идея. Если вещество и существо едины, что такое единство… Решения нет.

– Почему?.. – прошептала она, чувствуя по ходу этого своего «почему»… по холоду этого своего «почему»… что это и есть решение.

 

 

***

 

 

Режиссер Твердынский ходил по комнате из угла в угол.

– Это – пшик, – остановился он наконец, держась за подбородок.

– Пшик-пшик-пшик… – сидевший на стуле художник Дрейцер «побрызгал» на себя из «пульверизатора».

– М-г… Законы нравственности – физические законы устройства мира. Красота как источник морали – форма выражения физических законов… Что это такое?.. Что ты смеешься?.. Жизнь – частный случай систем с информационным ростом. Вселенная – частный случай систем с возрастающей энтропией… Не банальщина? Тогда что такое банальщина?.. Зло – проникновение струи хаоса в сад растущей информации, змей-искуситель. Закрытых систем нет… Нет, я точно с ума сойду. Это – пшик.

– Пши-и-ик-пшик-пшик-пшик-пшик!.. Пши-и-ик-пшик-пшик!.. – «закрошил» перед курочками пальцами Дрейцер.

– «Авторы балдеют на протяжении ста десяти минут. Вопрос: что делать зрителю?»… Так и вижу заголовок в «Советском экране»… В «Антисоветском»…

– Расслабься. Заголовок – блеск! Тебе не по душе? Все, что происходило – не твое?.. Не твое ли?.. Ну, вот… А зритель – он и в Африке зритель. Вернее, только в Африке он и зритель. Для настоящего зрителя кино – погоня носорога за белым человеком в парусиновом костюме. Прибытие поезда. Соединение Марса и Венеры за прозрачной завесой облаков. В общем, зритель с головой в экране. Сопереживает, так сказать, носорогу. Хороший фильм всегда – с парой-тройкой миллионов навсегда застрявших в нем зрителей. Помнишь, как в «Вие»?..

– А наш?..

– А наш из серии «Как правильно …..ся».

Стук в дверь. Скрип. Голова:

– Там это… все готово…

 

 

***

 

 

– Андрей Андреич… Товарищи! Люди и джентльмены! Господа! Разрешите с этим бокалом в руке предоставить слово нашему дорогому Андрей Андреичу!

– Какое, на фиг, слово… Я же просил позвать, когда пленка будет готова. Все, что снято сегодня. Где пленка?

Вокруг загудело, зашикало, стаканы и рюмки бросились врассыпную («я уже иду искать»), как-то само собой затолклось, оступаясь, кто-то подвернул ногу, тоненько вскрикнув («Уй, б…»), может, сломал каблук.

– Андрей Андреич, готово… Будете смотреть?

– Нет, будем слушать… – Твердынский с Крейцером приблизились к аппарату, замерли, вглядываясь в экран с ожившим на нем, беззвучно разворачивающимся действом… – Ты что-нибудь понимаешь?..

– Ну-у-у, вероя-я-ятно… последнее, что он сказал, возможно: «Тела не наши»… По губам совпадает… Я, вроде бы, по ходу сцены помню… В нашу сторону тычет, видишь?..

– Это-то я вижу. А дальше что?

– А что дальше?

– Интересно, я один такой или… гм… Где этот монолог о законах нравственности, информационном росте… закрытых системах… жизни как частном случае…

– Ну, вот монолог.

– Где?

– Вот она… минут пять чего-то бормочет, не меньше… Я только что-то про информационный рост не очень…

– Нет, я точно свихнусь… Это ж его монолог, а не ее. Это он говорил.

– Думаешь?..

– Так, твоя версия.

– Ну, версия… Она… если так припомнить… уф-ф… выражалась в том духе… одним словом, все происходит само собой, как растет самшит… уходишь от всего… только от всего-всего, да?.. и возникает что-то, чего ждал, не понимая… ну, не понимая того, что чего-то ждал… тыц-тыц-тыц… одно – думать, другое – изнанка… мысли изнанка, вот… что еще?.. а-а!.. да!.. мг!.. кто пишет книгу?.. кто снимает кино?.. кто живет?..

– Не томи…

– …самшит… ту-ду-ду… как это происходит?.. ковалентная связь, что-то… одно… другое…

– Всё?

– Да-а-а!.. Да… да-да-да… ну… любовь – понимание неизбежности. Чувство понимания. Приятие. Определенные вещи. Мг. Поверь в его жизнь, живет, как хочет, не выдумаешь никак, само. Точно… Действо. Само. Истинное понимание – преодоление. Понимания…

– Интересно было бы, – после паузы, ничего уже не ожидая, повернулся Твердынский к оператору, – послушать также начальника транспортного цеха.

– Что в кадр указывал, то указывал. Дважды. Я не вслушивался, но монолога не было, это точно. В целом, разговор шел об архетипах.

– Об архетипах… – покачал головой Твердынский.

– Это слово я хорошо запомнил. Дескать, приходишь, нажимаешь кнопку и испытываешь себе на здоровье. Например, вкус икры или… вообще-то слово «оргазм» прозвучало… ощущение полета на «Супер-8» или как у ребенка щека пахнет… В целом: тратить энергию и время на то, что уже было кем-то прочувствовано, – глупо, поскольку оно уже занесено в картотеку этих самых… архетипов, с натуры записано, и можно за полторы секунды получить, что угодно… ну, приходишь, нажимаешь кнопку…

– …и испытываешь себе на здоровье, – покивал Твердынский.

– В конце концов, можно их самих спросить, почему нет? – пожав плечами, кивнул в сторону главных виновников оператор.

– Иди… чтоб… наливали. Мы сейчас.

– Знаешь, а я чего-то подобного, в принципе, ожидал… – какое-то время спустя подал голос художник.

 

 

***

 

 

– В той степи-и глухо-о-ой

За-амерза-ал ямщи-ик… –

 

аккуратно выводила почти в полном составе съемочная бригада. В общем хоре выделялись администраторское контральто и операторский тенор.

 

– …Он това-арищу-у-у

О-отдае-ет нака-аз… –

 

к концу каждой фразы контральто, замирая, растворялось в хоре, и тенор, ведя вторым голосом, резко перетягивал одеяло на себя.

– Вот интересно… – начал Дрейцер, – почему это ямщик замерзал, а…

– Боже, каких только нет… – перебил Твердынский, наливая себе и не решаясь послать взор в облюбованный главными героями угол.

– Во рту не без зубов, – пробормотал Дрейцер, вовремя останавливая забывшуюся над стаканом руку режиссера.

– Может быть, правда, так и надо… – отставив бутылку, поднес тот стакан ко рту… – пишу и пишу… снимаю и снимаю… без всякой задней мысли. Как ты говорил? Самшит сам снимает?..

– Живет само, как хочет. Не выдумаешь никак.

 

– …И боль, что скворченком стучала в виске…

 

– …гнездилась в дупле… – догоняя поющих, подтянул почему-то на вдохе, всасывая в себя, уже хорошо принявший Дрейцер (Твердынский поморщился). – Не выдумаешь никак. Ни-как… Пошли в народ. Вишь, допели. Заполним паузу…

Заполнивший паузу кивком рюмки на себя оператор, отставив емкость, снова тронул струну, на сей раз решительнее:

 

– Я долго денежки копил

Потом решил с ними расстаться:

Пошел носки себе купил.

Мои носки – мое богатство…

 

Режиссер вновь поморщился, как от зубной боли… Машинально глянул в угол. Парочки не было…

– У меня есть шансы?.. – зависая над прозрачными столиками на чердаке, обратился недавний герой к недавней героине. – Остаться в коллекции. В этой.

– Почему в этой? – обхватив несущий столб, прокрутилась она.

– На «Лувр» не претендую. Согласен… глупость сказал.

– Интересно, каково это… когда черты стираются, а впечатления остаются… хотя черты… впечатления же от них…

– Здесь выбор.

– Где?

– Черты… впечатления…

– Не понимаю…

– И не надо. Выпьем? – он предъявил захваченную снизу бутылку и пару фужеров: все три предмета были ловко зажаты в пальцах одной руки.

Выпили.

– Ну… Что?.. Как они?.. – она.

Как они? Под ним, под стеклом – тела… тельца.

– Все на месте…

– Ни о чем не жалею, – подойдя, прислонившись, дала она волосы его руке. – Сейчас ты скажешь: «Давай спать»… Я погашу свет… И кому-то, кто видит в темноте…

– Это твой выбор.

– Я знаю… знаю…

– В конце концов, мы существуем, когда выбираем… существующие существуют… – поправился он, посылая ей долгий, куда-то перемещавший ее взгляд и растворяясь вместе с ней в этом перемещении…

Голубая в разводах сфера, занимавшая стену, ухитрявшаяся сохранять объем на плоскости, судя по едва заметному изменению теней – не совсем неподвижна (стена?..). Переведя взгляд со сферы на него (?), она как бы потеряла из виду (его? сам взгляд?), как бы вышла за скобки, и то, что она видела поверх скобок, можно было выразить словами «как бы потеряла из виду», а глубже шло «как бы вышла за скобки», еще глубже «а глубже шло “как бы вышла за скобки”», и далее, подо всем, как под пустотой, подготавливающей видение, вид, картину, освободилась картина. Стена. Пустота…

– Дива прощается с-с-с… – не подобрав сходу, с чем прощается с потерянным видом сходящая вниз по лестнице «дива», художник Дрейцер махнул рукой и соединился с бокалом.

– Товарищи, товарищи, поменьше крошимого мусора!.. Мусорной крошки… Ну прошу же!..

– Вы хотели – вы влетели! Говорили же: не надо такое свежее. Можно было и почерствей…

– …Леденцовая диета. Кроме шуток! Ле-ден-цо-ва-я!.. Ну, вот, захожу утром в наш угловой: из не-шоколадных одна карамель. Ну, что? Хоть карамель… «Двести грамм “Крыжачка”», – говорю. А у дверей мужики топчутся… знаете, поутру… и оттуда на весь магазин: «А что, уже на розлив дают?..»

– Для начала расставим акценты: о каком сексе мы говорим?..

– …Целуй меня сквозь зубы ненавижу!..

– И вы представляете, он: «Что вообще человеку нужно?.. Трудись в поте лица, рожай в муках и пирог по праздникам». Так прямо и говорит. Говорит: «Одной книги довольно. Пушкиным и Шекспиром, в принципе, можно пожертвовать». Представляете: в принципе!..

– …С тобой опасно иметь дело…

– Да, но… не иметь со мной дело еще опасней…

– Я знаю одну замечательную диету! Записывайте! До весны едим одну чернику… записали?.. а потом резко переходим на бруснику. Как черника кончится. Мг!..

– Любишь того, кто тебя разделяет…

– Твое одиночество?..

– Одиночество – то, что сам выдумал. Самого тебя. Самого тебя разделяет…

– Эй, на другом конце! Слыхали об одном молодце?! Хотите узнать, что в «Зеркале» за опечатка была? Верней, не было… Что, правда хотите?..

– Не томи.

– «…в предельно сжатые с.аки»…

 

– Давайте жить, давайте пить,

Давайте чушь моло-о-оть!

А кто не хочет – тому вилкой

В задницу коло-о-оть!..

 

– Ой!..

 

– Э-э-эх! В глазах туман

Кружится голова-а-а!..

 

– …Я хочу сойти с ума. Я на них смотрю: они все нормальные…

– У сумасшествия есть и неприятная сторона…

– Да нет, я так… На самом деле все в порядке… Я тяжело здоров…

– …Нет, как вам нравится: кошку от собаки он может отличить, а карася от окуня – нет!..

– Ох уж эта ваша, художников, манера писать букву «л» так же, как «п», почти неотличимо!..

– А что?

– Ну, что? Иду, плакат, реклама фильма: «“Дверь в полу”, США, 2004, Джефф Бриджес, Ким Бейсингер»…

– Ну, и что?

– Вот и я говорю: ну и что…

– Эй, на шхуне! Вы, там!.. Знаете, что скелет курицы обладает способностью летать?..

– Чего тебе?.

– Интересуетесь, что Могарыч сказал Мастеру?.. Что, правда интересуетесь?..

– Не томи.

– Так вот, он объяснил, что роман вызвал то, что вызвал, из-за описанной там трусости прокуратора, из-за содержащегося, тем самым, обращения к властителю править смело, не основывать власть на всеобщем страхе…

– В полной темноте голос: «Кто тебя убил?! Говори!..»

– Ага. «Дай высосать из тебя жизнь. Всю. Ты даже не представляешь, какая после меня пустыня!..»

– Джульетта взяла у Ромео то-то, Антоний у Клеопатры то-то, Гамлет взял у Офелии следующее… Длинный такой свиток…

– «Ромео и Джульетта»… «Война и мир»… «Хорь и Калиныч»…

– «Настя и онанизм»…

– …Иди ко псам!.. Дурное сало…

– Вчера иду по базару, смотрю на огурцы: какие разные…

 

– Напила-ася я пья-а-ана-а

На поми-инках Абра-а-ама-а…

Расскажи-ите мне, подскажи-ите мне,

Чья я ма-ама-а-а!..

 

– Все, не могу больше! Вы идете?..

– Мы на «вы»?

 

 

***

 

 

– Мне в детстве непонятно было, как это: едешь в автобусе… Ну, с автобусом ясно: автобус идет, колеса крутятся, по земле… никаких вопросов. А – ты внутри?.. Для моего детского сознания было бы естественнее, чтобы автобус трогался с места, а человек внутри него – нет. Ну, там… в силу куда большей связанности с землей, с тем местоположением, какое он занимает, не знаю… Вот в автомобиле. Почему мы едем? Нас подхватывает спинка кресла, сиденье. Практически, чудо… А теперь, с некоторых пор, этот автобус – время. Автобус, в котором – непонятно почему едешь… На самом деле, это все – не вполне бред. Ни в какой ракете никуда не улететь. Движения души… А там нет души, там другое… интеграл… по касательной… В будущем. Поэтому правдив только кадр, только вид, только это одно. Слово… слово – да… проблема – точность. Если конкретно – ограничено этой конкретностью. В кадре же – всё: и конкретность, и бесконечность, бездна. Бери, ходи по нему вглубь, туда-сюда, рядом со временем. Не утомил?.. Не холодно? Хотя… уже утро, день почти…

Слушавшая режиссера недавняя героиня фильма поежилась, но не от холода – от того, что мир можно создать на любом месте просто нелегко представить Вселенную без этих звезд собственную душу без нравственного закона и отделил Бог свет от тьмы да будет твердь посреди воды и отделил воду которая под твердью от воды которая над твердью где все это происходит в любом месте что происходит внешнее соединяется с внутренним свет и тьма сами по себе ничего не значат а дальше всё из этого дальше оформление соединенности внешнего с внутренним зелень из земли светила на тверди небесной души живые из воды и земли всё во взаимной идиосинкразии того и этого через отталкивание от всего из незнания вопреки с обеих сторон одна по образу и подобию другой…

Она перебила на полуслове что-то продолжавшего говорить спутника:

– Когда озвучка?

– Пока не знаю… Попробую что-нибудь сделать с оригинальным звуком. Кстати… А впрочем, нет… Ничего.

– Куда теперь?

Он пожал плечами.

– А мне во-он на ту остановку. Заскочу по пути в книжный. Присмотрела на прошлой неделе одного поэта… Что?..

– Устал… – провел он рукой по лицу. – Как-то резко захотелось принять… горизонтальное положение.

– Спасибо, – помолчав, невпопад произнесла она и, повернувшись, зашагала прочь, к остановке.

Не отворачиваясь, но и не глядя ей вслед, режиссер стоял, потирая бровь…

В автобусе… сублимация… состояние опьянения сублимация чего-то другого какие бы высокие-глубокие вещи ни вкладывал в свой роман картину сонату автор истинной его целью в свое время было получить деньги материальную свободу любовь сублимация чего-то происходящего в зиготах а самое безвыходное то что какую бы религию или метафизику ни исповедовал тот или иной человек на самом деле это не более чем его игра с другими или с самим собой и в глубине души никто не заблуждается насчет своего нелепого и безоговорочного конца там впереди…

– Дедушка, оставь мне наследство.

– Ты не слухаешься.

Она заняла освободившееся место: курносая блондиночка, зачитавшаяся на соседнем сиденье, ойкнув, подхватившись, выскочив на остановке, выпорхнула из автобусной тени на солнце первой ласточкой теплой весны в этом, плотно сидящем неплотном, бесцветном и светлом, вошедшем в моду пару сезонов назад, – что, в сочетании со стрингами, делает ноги до талии безоблачно голыми. Ох, модельеры, ох, кутюрье. Составляющий одно целое с бедрами и все-таки живший своей самостоятельной жизнью зад окатил, как водой из ведра; нервная его нежность безнадежно сквозила…

Дернувшись, начавший было движение автобус снова встал, в распахнувшуюся дверь вскочил запыхавшийся «молодой человек», дверка схлопнулась. Да. Молодой. Действительно. Держась за поручень, стоял перед ней, покачиваясь в такт ходу автобуса, тяжело дыша, понемногу успокаиваясь. Оглядевшись, обратив лицо влево, почти сразу столкнулся с ней взглядом.

Увидев, она не могла отвести глаз… физически не могла… вставшая между ним и ею соперница прямо на глазах убивала его извлекала из него этот незаменимый эфир заставляя признать на словах не признанное на деле не познанное отступница похитительница времени в глазах его уже стоял роман пунктирно очертаниями той работа нет еще не работа только еще намерения вот где возможность пытаясь ощутить как это когда оттуда проникают сюда нет не поддается внятному ощущению даже у нее самой не более суток назад проделавшей обратный вплоть до формулы фокус не хватает никакой фантазии не говоря об опыте слепить сколь-нибудь правдоподобную картину тогда как та открыто стоит в нем не отводя так же как и она сама глаз не думая исчезать хуже вовлечение в противостояние все опасней неужели той нужно неужто подневольна точно подневольна зависит каким-то образом от этого взаимного взгляда самого романа еще нет но уже есть его возможность его тело его влияние но это не значит что он есть но это не значит что его нет горячие вдруг углы глаз от его горячих губ не надо и это вслед за тем не она целует это та склоняется над пустотой а выходит что она… почему?.. пустить… допустить… пусть… пускай… Я. Не. Могу. Да?..

Не лезло ни в какие рамки! То, к чему она мысленно примерялась. Невероятно заманчиво. Когда та – в твоих руках, полностью. Лучше этого только… формула?.. в какой не плохо еще покопаться… в чем там, собственно, дело?.. Главное – не дать перейти грань. Никто ничего не обещал…

Не выдержала. Та. Исчезла: он отвел взгляд. Но… может быть, только для того не выдержала, чтоб, возвратившись, убедиться: с ней готовы все это продолжать. Если сейчас опять – кончится тем же. Нет. Нельзя.

Стоя уже у двери, она смотрела ему в спину. «Молодому человеку». Выйдя из автобуса на воздух, свернув в сторону, оглянулась. Та, неуверенно от него отделившись, сделала пару шагов по направлению к ней…

Никакой торговли! Да – да, нет – нет, а что сверх того… Нет! Нет…

Что значит «помочь»? Что значит «не мне»? Что значит «и даже не ему»? А кому?..

Остановившись в конце сквера (как она здесь оказалась?), она обвела взором сплошную, бесконечную, тянущуюся по двум берегам аллеи ветвистость, уже обремененную на глазах распускавшеюся листвой – игрушкой заставлявшего щуриться солнца. «Этот томик стихов…» – вспомнив, развернулась на каблуках.

В книжном – как в хорошо знакомом доме. Шуршание. Запах. Редкие гости, слоняющиеся от полки к полке. Вот: серо-сизый корешок, под цвет слоновьей кожи. Что за… «Витязь в слоновой…» Здесь же был ее любимый поэт, из этих, небесных, в таком же вот переплете… «Роман» – не веря глазам, прочла она, услышав смешок за спиной… в пустоте… «Вы не скажете…» – чуть не обратилась она, приняв за продавца, к стоявшему вполоборота «молодому человеку» с книжкой в руках, с головой ушедшему в текст. Да… Молодому… Молодому… Действительно… Тому самому. К кому ж еще?

«Ну!.. Давай…» – ожила та за спиной. За плечом.

«Все равно будет по-моему…» – невесомо, словно обплыв, обойдя увлекшегося чтением «молодого», она заглянула в книжку из-за его плеча: читает написанное на суперобложке…

«Все равно… Все равно… Будет, что Я захочу!.. Я!.. Ясно?.. Вот, смотри: там у него одно, а у меня – другое. Смотри-смотри!..»

Обернувшись, она не обнаружила ту («Вот так-то!..»). Следя за пустотой у себя за плечом, выглядывая из-за его плеча, она потянулась глазом к тексту на суперобложке:

«…Она у меня, знаете ли, идеальна. И я, видите ли, об этом не догадываюсь – тоже идеально. Не то чтобы “теперь таких не делают”, но рядом с такой любой бы впал в безответственность, в самую натуральную – за себя, за будущее, за время…

…Иногда чудится тихая провокация. В воздухе. Вроде как он должен сказать… Но… если он скажет… всего лишь об этом… всего только… Вдруг я разочаруюсь?.. Не сразу, но что-то произойдет, западет, останется, и он… останется без меня. А вам разве бы не казалось?..

…Он дорожит!.. Дорожит, понимая, что, видимо, только ему и есть, чем дорожить. Из нас двоих только ему. Не потому, что он безлик или пресен (дошел же он до всего того, о чем пишет). Просто, видимо, он добытчик, я добыча. Та, что в зеркале.

Прыгай!..»

 

 

 

2003-2005