Том 4. Романы ⋆ Страница 22 из 24 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 4. Романы

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

 

 

1

 

 

Коридор – позади: торшер… диван… книжный стеллаж… Даже если диван со стеллажом – не более чем копии, торшер – оригинал. Не копия, тот самый (не плита – бабы Нины не надо, чтоб определить).

Движение в коридоре…

Ведро звякает совсем уже рядом. Пора оборачиваться.

Руки, под ее руками проскальзывающие сюда, обвивающие кольцом… тепло со спины… легшая на шейные позвонки щека…

– Баба Нина следила, чтоб после мусорки я сразу мыла руки… – Лана Андреевна поежилась… – Не знаю, стоит ли. Не знаю, хочу ли знать. Не уверена. Не то чтоб свыклась, но… Не знаю. Не могу… Холодно…  

В комнате, усадив мать на диван, Лика побежала на кухню… Позже выбегала куда-то, в коридоре щелкало… Вернувшись с чайником, принялась разливать кипяток. Лана Андреевна смотрела на дочь как впервые. Вот: рядом. Пили молча.

– Папа… – голос Ликин сорвался… – Папа… – сквозь слезы, жалуясь, начала она, – …несколько раз… этот разговор, о вещи… которую пишет. Инфарктник, не желающий близким… что – всё… что финиш… бесповоротный… Делился идеей: есть сообщник… подслушивает монолог после смерти, записывает… Как?.. Я спросила: как записывает?..

– Видишь… мы с тобой убираем чашки… – дождавшись, когда Лика «отсиропится», придет в себя, заговорила Лана Андреевна… – посуду… подальше… стол в сторонку… забираемся под плед… укрываемся… Видишь?

– Да.

– Ну, вот. Папа слушает нас и думает… Ну, что он думает?..

– Я тогда… раньше вернулась. С кладбища. Оттуда уехала, а потом куда-то идти… расхотелось. Домой! К вам с папой. Тебя еще нет… Прямо в обуви, не снимая. Покрутилась. Если б туфли в прихожей оставила, ты бы тогда по ним, по туфлям, поняла бы… Прошла в дальнюю, села… Ты появилась, я услышала, встать хотела. Вдруг представила: увидишь – я в обуви, ругать начнешь… я не выдержу… Сижу и думаю: я, наверное, с ума сошла… Сейчас, жду… вот… заглянешь в спальню, и мы с тобой… Как стекло звякает, слышу… Сейчас занавеску в спальню откинешь, и… Как ты пьешь, слышу, как сама с собой разговариваешь… Все слова твои, каждое слово… И у меня в голове что-то… Будто это не я… тут сижу… Как бабе звонишь… обо мне спрашиваешь… Ты ушла, я не поверила. Глупо как… Стою в пустой квартире, в стенку смотрю… Эти папины разговоры: сообщник, подслушивающий монолог… Я что – персонаж?… Он что: написал – я исполнила? Подсознательно?.. Зачем? А зачем писал? Зачем говорил? Про туфли не говорил. Про сообщника. Папа чего-то хотел, я – ничего, ничего – хуже…

Утешая вновь расклеившуюся Лику, Лана Андреевна слышала оттуда, из-под своей руки, гулявшей по гладким, переливающимся волосам дочери:

– Ты спрашивала: какие Ларик курсы кончил… Он уже тогда на киностудии был свой… аппаратура… друзья… В тот же вечер… он особо не интересовался, видел, в каком я состоянии… в тот же вечер, я эту кассету взяла, где папа… в тот же вечер мы с Лариком тембр подобрали, совместили худо-бедно с губами… с мимикой… Вот так этот твой монолог появился, якобы в его исполнении… Хотя, то, что на этом месте у него было, у папы, не сильно, в общем и…

Лана Андреевна вспомнила: «Ребята твои, перегонявшие на DVD, судя по синхронизации звука и изображения…» 

– Остальное ты знаешь…

– Ничего. Ровным счетом. Кроме этого монолога, все на папиной кассете осталось, как было?

– Да.

«Значит, не знал, – опустила голову Лана Андреевна… – Откуда у меня его мысли. Не знал…»

– Ты что, мамочка?.. Мама, что ты?..

– Ты ведь наутро из дома не выходила.

– В тот же день… под ночь… на место кассету вернули… вернула…

– В тот же день…

– Мама, прости меня…

– Этот фильм… кино… Тоже «мы с Лариком»?

– Когда всё уже… когда началось… в общем…

– Семь лет на фильм – не много?

– Мы вообще не собирались. Эта вещь у меня… сама… собой. Просто текст. Ларик только однажды сказал… что готовый сценарий. Он понимал, – махнула Лика рукой, – что нельзя, что не надо! Что просто мне этот текст нужен.

– Зачем?

– Н-не знаю. В память о папе? – вопросительно посмотрела Лика на мать.

– И маме. В память о папе и маме. Что ж, ты была близка к цели.

– Мама, прости меня… Я не знаю, зачем…

– Кассета-космос… Тоже «мы с Лариком»?.. Прямо на телефонной полке подменила, перед нашим с тобой просмотром?.. И вторую, у продавца – «мы с Лариком»? Вы забрали? Понимает мужчина: кожаное пальто, шов, шнурочки…

– Какие шнурочки?..

– Или он в мешковине ходит… в рубище…

– Кто?..

– Ларик твой.

– Ты… знала?..

– Просто у продавца память хорошая. На шнурочки. Ну, и зачем вторая понадобилась? Подожди, угадаю… Ну, да, конечно… Обложка, с этим названием, наклейка…

– Мама, прости меня…

– Знаешь, в кого ты потихоньку превращаешься?

– В кого?.. В Иуду?..

– В попугая. «Мама, прости меня – мама, прости меня»… Может быть, хватит? Для ребеночка вредно.

– Х-хватит…

– Все, что не знала… для этого твоего текста… с миру по нитке собирала, так?.. По соседям, у физика, литератора… Погоди, а санитар?! – Лана Андреевна уставилась на дочь.

– По каким соседям… Ты же сама мне все рассказывала… мама…

– Ну, да… Да… Я одного не пойму.

– Чего, мама?

– Александр Александрович… Я ведь ему вчера просмотр устроила. Вашего фильма… «Мы с Лариком»… Он… нисколечко не удивился, вот ни настолько… Он знал… – подняла Лана Андреевна на дочь глаза… – Конечно… О фильме знал, да?.. И думал, что и я. Знаю.

– Мы с Ла… Это все случайно, ма! Это случайно!

– Если ты мне и сейчас голову дуришь…

– Нет, нет!.. Просто ты мне не все рассказала! Я не понимала! Он спросил, зачем мне это? Что, мол, прозу пишу?.. Он сам, сам спросил… Он знал, кто Ларик, где работает. Звонил как-то: вышел ли фильм? Вот и все. Он… про папу рассказывал. Не могла же я…

– Что рассказывал? Что про папу?

– Это все в фильме… Там все есть… Больше ничего… Честно…

– Я одного не пойму… – через паузу подала Лана Андреевна голос.

– Чего, мама?

– С чего ты взяла, что… школьницей я к папе в квартиру лазила…

– А ты… нет?.. – исподлобья уставилась Лика на мать.

– Ну… хорошо… допустим, допустим: все, что я сейчас узнаю… таким странным способом… А то что я дважды в литчасть ходила, на киностудию, это как?..

– Это?..

– Да. Это.

– Это… Это Петр… Он правда очень талантливый… Мама, он действительно там работает, в литчасти. Он Ларика друг.

– Рассказывай… – только и сказала Лана Андреевна.

– Первый раз он из окна тебя увидал, подготовиться не успел. Парик натянул… и ус… один… наклеил.

– Для чего?

– Что «для чего»?

– Маскарад.

– Мы его когда уломали… ну…

– Лика, немедленно прекрати сочинять! Мы здесь сейчас по твоей инициативе, и этот, не лезущий ни в какие ворота, маскарад, он…

– Я думала, ты фильм не увидишь.

– Как: фильм не увижу?.. Ты же сама мне сказала…

– Когда?

– Что «когда»?

– Мама, я не знаю, кто тебе посоветовал на него сходить.

– Я спросила тебя. Из кино вернулась, помнишь? Я спросила, ты ответила…

– Мама, я знала, что ты на него пошла, на этот фильм. Ты сама сказала. Что мне было отвечать? Но советовала тебе не я.

– Да?.. Даже если так, ты что, не предполагала… Ладно, мне уже все равно. Рассказывай. Ну, я слушаю.

– Надо было как-то сгладить. Мы с Ла… В общем, Петр…

– …Один ус свой, другой чужой, я помню… Зачем?

– Ну, он тоже не хотел… светиться… Потом рассказывал: ты вошла, у него парик набекрень, один ус на морде (его слова), другой в руке. Пришлось, говорит, сымитировать прием из «Иронии судьбы, продолжение»: смотреть на тебя, а говорить будто бы по мобильнику. Чтобы ты обал… ну, растерялась… вышла… ус дала приклеить…

– Почему «будто бы»? Он и говорил. По мобильнику.

– Мама, ты меня слышишь?.. Он сказал: хорошо, на столе резинка порванная валялась, на ухо успел нацепить…

– А второй?

– Что «второй»?.. Когда ты во второй раз пришла?.. Вообще не ожидал… Как снег на голову… Ты ведь… его не раскусила?..

– Я одного не пойму…

– Чего, мама?

– Это теперь игра такая: из матери дуру делать? Современное развлечение? М-м?.. Может, ты наконец объяснишь?.. Может, ответишь на один вопрос?

– На какой?..

– Для… че… го?..

– Что, мама?

– Всё вообще – для чего?

– Всё вообще?.. Всё вообще… для того же, для чего и папа. 

– А папа? Для чего?

– В оба его раза, на год с тремя нулями и через год, мы вслед за ним тебя вытаскивали. Он боялся, в третий не вытащим.

– И ты останешься одна. С бабой Ниной.

– Когда тебе вправду плохо стало, я себя прокляла. За эту кассету с монологом.

– А потом… А потом я оклемалась. Семь лет без приключений… Еще на прошлой неделе сказала: папа вернется, а… там вы… с Лариком. Ладно. Ладно. Я одного не пойму. Допустим, ты… все, что ты сказала… Эпизод этот с халатом, с ключами – это же специально для меня… все ключи подходят, все подготовлено… а говоришь: не хотела, чтоб я фильм смотрела. Не вяжется… Что… хотела и не хотела?..

– М-м… – Лика не то кивнула, не то клюнула носом.

Обнимавшая дочь под пледом, Лана Андреевна почувствовала восходившее к ее рукам тепло.

– Погоди… Ты сейчас уснешь… Так живот надавит. Давай я подвинусь, давай…

– Я немножко…

– Лика… пока ты не… Что эти обе наши квартиры?.. Что это значит?..

– Киностудия… арендует… Здесь же все и снимали… В понедельник аренда кончается… Те, с кем мы обменялись тогда… съехали… на продажу выставили… А какая теперь продажа… кризис… Вот киностудия и взяла… в аренду… Удобно так… вышло… А теперь вот… аренда… конччч… ессс…

«Кто ж это мне советовал?.. – сидя с тихонько посапывавшей дочкой на руках, думала Лана Андреевна… – Она ведь правду говорит: ничего она мне про фильм не… Кто?.. Афиша… Название… Вот кто. Старая дура»…

На мгновение к Лане Андреевне вернулось ощущение от начала картины: этот, поверх нервной дрожи, уязвляющий самолюбие острый укол – несколько дней ходить мимо афиши, взять наконец билет и до первой сцены, до рюмки в руке «Виктории Семеновны», до начавшегося монолога – «в лицо» не узнавать три этих слова…

«Поиграй со мной…» – проговорила Лана Андреевна про себя, зачем-то покачивая уже хорошо уснувшую Лику. «Поиграй со мной…» – повторила на крупном плане, подробно передающем ее понемногу мрачнеющий взгляд.

«Поиграй со мной… – поползло снизу вверх по белому полю экрана… – по роману… автор сценария… режиссер-постановщик… в ролях…»

 

 

2

 

 

«…автор сценария… режиссер-постановщик… в ролях…»

…Многоточие, кавычки. Всё!..

Резко развернувшись на стуле-вертушке, Никита ухватил близко подошедшего Ричарда за ошейник с этим блеснувшим, выгравированном на хромированной табличке: «Инга Артемовна… и – телефон (впереди)…»:

– …Ах, сукин сын!

Мотая головой, не рассчитывавший на подобные «ласки» пепельный, уже довольно взрослый дог, скребя по полу когтями, попытался дать задний ход.

– С-с-сукин сы-ы-ын… – крепко держа двумя руками ошейник, уперся Никита лбом в собачью голову… – Ладно. Свободен. Иди, киноартист. Мама вернется, с тобой погуляет. Я занят.

Фыркнув, Ричард нехотя развернулся и, оглядываясь, побрел прочь, в прихожую. «Жеребец… А ведь он еще растет…»

Странное ощущение овладело Никитой, сидящим перед своим новеньким ноутбуком, глядящим на законченный текст, на это светившееся на экране окончание. Ничего не нужно, ни денег, ни славы. Вот это! То самое. Одно оно. «Жить чем-то»… Вот этим… Хорошо! Пусто и хорошо, как ни от чего другого. Что вам надо, что именно – в этом все дело… И радость – не радость момента, а – всегда бывшее здесь, рядом, просто открывшееся теперь. Оно и есть. Оно самое. Не важно, высвободился ли только что из-под спуда, несешь этот груз или только надумал его на себя взвалить – всегда радость, всегда свобода, всегда всегда. Иного – не существует.

Впервые – роман по фильму, а не наоборот. Как странно… От жизни. Жизнь → виртуальность → текст. Так уж вышло, так получилось.

Текст нужен. Нужен. Для чего? Для этой радости, освобождения?.. от идиосинкразии сценария (этого бесконечного, перебиваемого инженерией ремарок диалога с дурацким указанием каждого говорящего)?.. Ему? Ему одному нужен или… В начале было Слово… Мысль… Мысль, не поддающаяся изображению, однозначности… Ну, да ладно. С этим – потом.

– Пришел?.. Ну, что с тобой делать?.. – Никита с сожалением всмотрелся в экран ноутбука: посидеть, подчистить, заняться этой малоприятной, но такой плодотворной в итоге шлифовкой языка, отделкой концовки романа… романа?.. роман в сотню страниц?.. дань моде?.. – Ладно, иди одевайся! Слышал, что я сказал?.. Гулять!

Ошалевшего от радости Ричарда подняло на дыбы! Стоя, Никита еле-еле отбился от этого – лопатой – лезущего в лицо языка!..

Увидав во второй части фильма своего Ричарда (еще полу-щенка), Инга Артемовна вздрогнула! На сердце похолодело… «Виктория Семеновна-2» на экране бегала по киностудиям, становилась «Ланой Андреевной», устраивала «мышеловки», а с Ингой Артемовной оставалось одно: холод… Не сам, а то, что от него…

Бредя теперь от кинотеатра по бульвару с последней, бессильно перекатывавшейся под ногами листвой, Инга Артемовна чувствовала себя частью этой аллеи, потрепанной за короткий осенний ветреный день, отдыхающей от дневной трепки. В голове – так же прохладно и пусто. Обрывки соображений… Больше всего задела живущая и здравствующая в фильме мама. На прошлой неделе как раз – годовщина смерти… Что еще?.. В титрах, конечно же, псевдоним сценариста… Обе квартиры – опять те же, полуторки: Ника согласился жить с ней на одной площадке, когда прежние, старые их знакомые стали наводить мосты насчет обратного обмена. Не сразу, но согласился. Вот так. Кому-то уже не обязательно жить рядом, кому-то наоборот… Ника теперь – в той, что справа, в бывшей ее и «бабы Вериной»… то есть бабы «Нининой»… на деле же… разве кому-то, кроме нее, дочери, важно настоящее имя?.. Нике?.. Ну, да, Нике… Остальное, включая торшер, – «близко к тексту»…

Нет-нет, всё – и то же самое, и другое! Совсем!.. Особенно «Ника-Лика», это alter ego в юбке…

Каким он стал большим и серьезным… ее мальчик…

Значит, все было именно так… Он был в спальне… Слышал ее монолог… На студии в тот же вечер смастерил эту пленку… Реализовал идею отца… Теперь вот нашел способ… признаться во всем… Сложный, жестокий… искореженный способ… Большой сложный мальчик.

Что он чувствовал, когда занимался всем этим… этим своим сценарием? Складывал по кирпичикам всю конструкцию: нет, не тот, не подходит, попробуем этот… Инга Артемовна смахнула слезу (ветром надуло). Сюжетный ход с двумя посещениями «Ланой Андреевной» киностудии, литчасти… с этим, как у него… Петром?.. – какой ход: сомнительный?.. Или ничего?.. А «мышеловка»… Сойдет?.. Наверное, так надо…

Соседи, санитар, одноклассник-физик… Литератор… Мамина история… Мы с папой… Это – одно… А все, что с «Ланой Андреевной», с этой «ВС-2»: кассета-космос, литчасть, переписка с физиком, Ларик, «мышеловка»… – это уже в чистом виде художество… вполне, вполне зрелое («Анфиса Марковна» – наполовину то, наполовину это)…

Инга Артемовна вернулась к главной сцене. Все, все наконец ей, именно ей, Инге Артемовне, объясняющей. Центральной сцене. Ради которой он все это сделал. Ее взрослый мальчик. Заманивание героини с помощью ключей на место «действия». Признание. Саморазоблачение… Инга Артемовна ощутила легкий укол в сердце…

Идея папы… есть сообщник, подслушивает монолог… после смерти… После. Смерти.

В груди отпустило.

Захотелось оглянуться.

«Не знал… думает “Лана Андреевна”… откуда у меня его мысли, не знал»…

Оглянуться?..

И то, как он объясняет в фильме, зачем. Фильм. Сценарий. «Зачем и папа… В память о папе… Просто нужно…» И чем кончается? Ее мрачнеющим взглядом…

Инга Артемовна обернулась: темная аллея, как живая, молчала позади.