Том 4. Романы ⋆ Страница 18 из 24 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 4. Романы

– Наверное, к дождю… не могу проснуться… – пришлепав  в кухню в недавно перекочевавших вместе с ее вещами из одной полуторки в другую домашних тапках, пожаловалась Влада.

Глядя на нее, упустившую этот его взгляд, налившую и выпившую, почесывая ногу о ногу, воды, потянувшую руку к его булке с вареньем, Георгий ощутил что-то вроде полноты успокоения, поняв, что пока он был тут, на кухне один, а она – там, в спальне, тоже одна, в квартире стояло… мысленно он назвал это – то, что стояло, «сквозняком пустоты». «Счастье обладания формой» – всплыло в его голове Пастернаковское определение красоты. Что-то, пока он был здесь, а она там, страдало…

– Что?.. – этим местом, у себя под ключицей, он почувствовал: спрашивая, она улыбается…

– Как мало надо пространства… Полуторка…

– Что?.. – под ключицей стояла ее улыбка.

– Вполне довольно. Для того, чтоб исчезнуть…

– Нет: что?..

– Не знаю…

– Ты у меня весь будешь в варенье…

– Язык берет свое. Чувствуешь? Мы с тобой – говорим. Вот судья. Я сейчас могу всё. Всё что угодно. Потому что я в нем, в языке.

– И я хочу! Что у тебя в языке? Ну…

– Только не знаю, что это. Настоящее? Но что?.. Хорошо настроенная волна… Правда? Озвучить? Сейчас, погоди… погоди… « – Да, я не еврейка!.. – начинала она этот свой монолог. – Сара, не Голда Мейер еще не значит Катя Фурцева, – возражал он. – Думаешь? – Я не думаю, Сара, я считаю. – За что я тебя люблю, Беня, так это за… – Сара, я знаю. Но я не виноват»…

На полуслове он очнулся от того, что его поколачивало: тихонько забившись в его объятии, она усмиряла собственный смешок. «Опять, – подумалось ему, – вот, опять: предельная полнота… покой»…

– Или вот еще, – слышал он себя как со стороны. – «У вас есть жена?.. – Да. – …Человек, с которым вы хотели бы… – Да. – И кто эта женщина? – Да»…

Влада подняла лицо.

– «Орангутанги летают, – продолжил он, глядя теперь ей прямо в глаза, – поднимают руки и… Видя, что на них смотрят, останавливаются… Они летают, когда не смотрят. А поскольку… человек… произошел… от обезьяны…»

Она разглядывала его глаза, лоб, нос…

– Идеальная любовь существует. Поужинав, накинув плащи, пара идет укромными улочками, и каждому из них кажется, что его нет, а идет – что-то третье… Ведь так оно и есть.

– Это уже без кавычек?

Он кивнул.

– О чем ты думаешь?..

– Так… бред какой-то… «Террористы захватили этот текст»… – он пожал плечами. – Голова гудит…

– У меня тоже.

Медленно переведя на нее взгляд, он ждал, чем закончится начавшееся изменение в ее лице, внешне (в его глазах) казавшемся одним и тем же. Казавшихся неизменными. Ее лица и его взгляда. Сами по себе. Изменяясь. Расходились. 

– Что ты? – спросила она в этом новом пространстве… этим новым лицом…

– Ты мне скажешь?

Едва не проронив в ответ: «Все, что угодно…» – Влада осеклась взглядом и голосом, на ходу подмечая, что, делая так, как бы угадывает, высвобождает то единственное, что только и достойно заполнить следующее мгновение… Подтвердившая его правоту, уже вполне сознательная перемена в ее лице воодушевила Георгия:

– Знаешь, чем я вчера, пока тебя не было, занимался? Тебе бы понравилось… Больше часа план искал.

– Какой план?

– Лестничной площадки. Расположения квартир. Была такая бумажка… Потом понял, что межквартирная вентиляция там не представлена. Там ее не найти… И что ты думаешь… Ты с Зоей Владленовной не говорила вчера-сегодня?.. В общем… Одним словом, не удивляйся, если она тебе… Всей этой теме – не удивляться, – он провел ладонью по воздуху, рисуя «минус».

– Да в чем дело?

– У нас в школе, в свое время, пацаны обнаружили интересный эффект: из встроенного шкафа в кабинете физики можно было разобрать, что говорится в учительской. И что удивительно: чем тише говорилось – тем ясней было слышно…

Отвернувшись, отделившись от него, Влада сделала пару шагов к двери…  

– Не надеясь на слух Зои Владленовны, я сперва здесь погукал… поорал… Потом там очень внимательно слушал. Убедившись из коридора, что она не халтурит… 

Остановившись в дверях кухни, прислонившись спиной к косяку, Влада вдруг медленно начала оседать. Зажав рот рукой.

– Смешно… Еще бы… Если б дело выгорело, я бы охотно сейчас вместе с тобой посмеялся.

– Не выго… рело?.. – подавившись, она уставилась в пол, перебарывая душивший ее смех.

Помогая встать, держа за руки, Георгий теперь не выпускал ее. Окруженная его руками, отстраняясь невольно, лопатками она елозила по этому… углу… дверного косяка.       

– Нет… Не выгорело… Так что… очень тебя прошу…

Невольно напрягшись в его объятии, не сводила с него глаз.

– Поможешь мне? Скажешь?.. Ну, откуда у тебя мои мысли?.. Как ты это делаешь?.. Я знаю: в принципе, это возможно… телепатия… да?..

Отдаляясь, насколько позволяла стена… пыталась высвободить… по одной… руки… Отвернув лицо, он вдавливал ее в дверной косяк, не понимая, что делает.

– Тихонько, я услышу… Телепатия?..

Тепло его пальцев, оплевших ей горло. Стало трудно дышать. От рук…  от него всего… Где-то уже в глубине безвоздушья… где-то на пределе… собравшись с силами, застонав, напрягшись сколько могла, вместо свободы она вдруг попала куда-то – самими легкими в самый воздух… куда-то вверх, куда-то в спальню… невесомо приняв измученными лопатками прохладное, мягкое…

Крепко держа ее на постели, уткнувшись глазом в подмышку, молчал.

– Щекотно… Я вчера… в приемной сидела… два слова длинных нашла… по шесть букв… на «фывапролджэ»…

– На «ячсмитьбюё»?.. Какие?..

– «Примак» и «вампир». Показать?.. Смотри: «П-р-и-м-а-к»… Шесть. Длиннее нет…

– «П-а-в-у-к»… – провел он пальцем по сетке букв… – Пять… «Т-и-р-о-л-ь»… Шесть…

– Имя собственное!

– «Т-р-и-п-а-к»… Шесть…

– Какой «трипак»?.. Фу-у-у!..

– «К-а-п-и-т-о-л-ь»… Восемь…

– Где? Где?! Капитель! Здесь «о»! А не «е»!.. Тебе не скучно со мной?

 

 

8

 

 

– Музыка семилетнего Моцарта звучит так, как если бы ее написал человек, проживший жизнь… Представляешь?.. За Гайдном и Шубертом – Бетховен, за Моцартом – никого… Треть жизни провести в карете, согнутым над болтающимся пюпитром… А есть всегда – вместе с челядью…

Положив голову на руки, Георгий вещал, поглядывая на Владу, слизывавшую с ложки сметану. Оглядев свою работу, удовлетворенно хмыкнув, она сказала:

– У нас будет девочка…

– К-когда?..

– Не все так просто… Многое еще проще… Отсчитай от своих «не материи — не сознания» девять месяцев… «Не материя, не сознание, а что-то третье»… Ну, вот: «третье», четвертое, пятое… пятое-девятое…

– Откуда ты можешь знать?.. – остолбеневший, уставился он ей на переносицу.

– Читать мысли, дорогой… это цветочки, – отложила она ложку, вставая: – Н-ну… ч-что…

– Выходи за меня замуж.

Искоса, отстраненно-оценивающе оглядев его, не ответив, она поднялась…

– Да, кстати… – повернулась к нему от мойки.

Он поднял голову.

– Кстати… Регистрация в пятницу. Три месяца назад я поставила нас на очередь. У мамы в ЗАГСе приятельница… Эксперимент, – «пояснила» она.

– Эксперимент?..

– Ну, вдруг цветочки останутся цветочками… – пожала она плечами, проводя рукой по его волосам и заглядывая в его потерянные очи…

Оставшись на кухне в одиночестве, Георгий, уставясь в окно, стараясь собрать в узелок услышанное, постукивал пальцами по столу. Тупая ухмылочка не сходила с губ. Туго связанный узелок легко расплетался. «Как три месяца?.. Уже?.. Наверное, сказано приблизительно…» Тук-тук-тук!.. Встреча у киоска, «Комсомолка», разбухший после гастронома портфель… «Очень приблизительно… Паспортные данные… Максимум – два… Или три?..» Тук!..

– Представляешь: не допускаться к столу вельмож, по закону… Есть вместе со слугами… Трястись в карете… Испещрять нотами столы и стулья… С таким же успехом он мог стать великим математиком…

– У нас девочка будет, де-воч-ка… – обернулась Влада, зачем-то взбивая постель.

Зачем – стало ясно сначала ему. Она не то отбивалась, не то перехватывала поудобней руками. Какая-то свобода, озвученная в его голове как «последняя», стояла в этом прохладном кувыркании: «Ах, безумен? – вот тебе, под твое безумие… Подкладывают… Все соответствует… И она это чувствует – то, что она орудие всего этого, именуемого…» Как именуемого – не разобрать…

Повернувшись лицом к источнику звука, Влада следила за его шевелящимися губами:

– …Но Леопольд уже все за него решил. Он мог голодать и не спать по ночам, шлифуя гений сына. Но придет момент – тот отдаст ему все сполна… Где-то написано… не помню… «То, что делал Моцарт, отвергало понятие труда в творчестве и несло в себе праздник»… Звучание внутри – фиксируется… – почувствовав ее взгляд, Георгий воодушевился: – Представляешь, они все были голубоглазы: Моцарт, Пушкин, Толстой! Представляешь?

– Представляю…

– Я напишу. Напишу. Теперь не надо просить. Раз уж так получилось…

– Как?

– Что мы друг о друге. Друг для друга. То ли живем, то ли пишем. Я понимаю, это все – твоя работа… Верней, не твоя, конечно же. Ты ведь тоже – не сама по себе.

– О чем ты?

– Тетрадка. Все эти игры. Не понимаешь?.. Ну, еще бы… Это ведь – в сценарии, твое непонимание. «…Они правдиво говорят, что их хозяин плут»… хозяйка… Послушай… Я вовсе не против. Правда-правда. Передай… своим. Мол… согласился. Все такое.

– И какие они по-твоему?

– Свои?.. Какая разница?.. Важно, что…

– Что?.. Ну, что?..

– Мы с ними, у них… Не самый плохой вариант. Я иногда представляю себя самого по себе. Пытаюсь представить, вжиться, войти через эмоцию в это «я»: крохотный «я», владеющий бесконечностью. Ускользает…

– Что?.. Кто?..

– Маленький паучок. Ускользает. От самого себя… Куда надежней…

– …свои?..

Георгий кивнул:

– Тебе ведь тоже. Так лучше. Да?.. Видишь. Вчера я стал бы… (Влада повела шеей)… «Где тетрадка?.. – Какая тетрадка?..» Зачем? К чему? Когда и так… Я правда не хочу. Знать. Как ты это делаешь. Потому что это не ты. Это я сам. Я сам. Верно? Происходит. А все остальное – игра. Пустая, растянутая на годы забава. Наркоз. Лото. Семечки.

– То, что не происходит?

– Мг… Главное, чтоб и дальше. Происходило.

 

 

 

«НОЯБРЬ 2009-го…»

 

 

1

 

 

Затылком чувствуя космос, Инга Артемовна следует глазами за этой медленно появляющейся на пустом экране надписью: месяц и год, шевелясь, исчезают… «Сегодня, сейчас… здесь, в кинозале…» Не смея не то что голову повернуть – покоситься, боковым зрением она… не боковым… невозможно определить, с какой из сторон… откуда… Что-то должно выплыть само, встать перед глазами…

Выплыл. Один экран из другого. Тот же зрительный зал, такой же. Камера заходит сбоку. Чем-то неуловимым схожее с лицом Виктории Семеновны лицо, широко раскрытые глаза. Виктория Семеновна-2… Первая – на экране, вторая – в зале… и тоже на экране… Первая – на экране в экране… Да и нет ее, первой: Влада…

– …Паучок. Ускользает. От самого себя… Видишь. Вчера я стал бы… «Где тетрадка?.. Что тетрадка?..» Зачем? Когда и так… Я правда не хочу знать. Как ты это делаешь. Потому что это не ты – я сам. Верно? Происходит… А все остальное – пустая, растянутая на годы забава.

– То, что не происходит?

– Мг… Пусть бы и дальше. Происходило…

Камера оставляет лицо Виктории Семеновны-2 с этим ее, целиком ушедшим в экран, взглядом… Следуя за ним, объектив поворачивается… оба экрана снова сливаются…

– …Вот уж о чем можешь не волноваться… Все только начинается.

– Всю жизнь искал что-то похожее. Писательство. «Как защитить текст»… Автограф Пушкина, не знаю, Ахматовой… Как защитить текст… Да просто! Писать так, чтоб руку целовали. Почерк. Явленное на белом. Понимаешь?.. Горожу невесть что… Текст защищен. Изначально. Автор не нужен. Наоборот. Убери тихонько, и – чудо. Сами слова. Ниоткуда.

– Как в нашей книжке… – кивнула Влада на вторую сверху полку…

– Н-нет… – усмехнувшись, он обхватил ее, всю, разом… – Вот здесь, здесь… наше чудо… книжка – ну ее…

– Книжку?

– Всё. Всё. Никаких текстов. Ни начала, ни автора. Никого охочего до моих извилин. Дыхание – чудо. Неслышное. Как цветы. Рука твоя – чудо. Длань. Насквозь. Не из ребра. Из мысли. Вот пространство. Где только и можно. Ни одного вопроса. Вопрос – когда не видно. Из-за тел. Тела – на бедность. Подаяние. Ты так дышишь тихонько – не разобрать. Сколько вас…     

В телевизоре – долгая пауза. Бесконечная. Как и прежде в таких случаях, Виктория Семеновна останавливает пленку. Откидывается в кресле… Берет с телефонного столика записную книжку…

– Алё… Здравствуйте. Не знаю, как представиться… Вы… Марат?.. Дело в том, я недавно… воспользовалась вашими услугами… Послушайте, мне надо с вами поговорить. Два месяца назад… если точно, два месяца, три дня… ночи… Да, ночью… Оплачивала… Такси в оба конца… Да-да-да, мужчина в ванной, в прихожей, помните?! Вы еще сказали: Рембрандт «Обмывающий тело и…» Нет-нет, это не телефонный… О-очень прошу…

– Извините за вопрос: у меня что, такой характерный голос? Я к тому, что вы вот сразу по телефону…

– Присаживайтесь, – парень указал на кушетку, стоявшую у стены в больничном пустом коридоре. – Нет-нет, сидите, я – нет. У меня не так много…

– Понимаю! Я… сразу… Вы… вам… не показалось, когда… Знать вы его не могли… Ничего такого? – Виктория Семеновна боязливо подняла глаза на собеседника, кажется, не собиравшегося отвечать. – Ничего подозрительного?.. Все как всегда?.. Почему вы молчите?..

– Пытаюсь понять, о чем вы.

– Такого, знаете… Бывают, наверное, разные… случаи…

– Вы не перепутали? Эти ваши вопросы – не к милиции?

– Это был… человек? Человеческое… всё?.. У меня есть знакомый, хороший знакомый, они с приятелем таксидермисты, никогда не могу вспомнить этого слова, видите, вспомнила, я вдруг подумала, вдруг это тоже… Но вдруг, понимаете?! Вдруг!.. Понимаете?.. Вы не волнуйтесь, никуда я не пойду, просто мне самой… надо знать…

– Куда «никуда не пойдете»?.. – вероятно, забыв, где находится, парень извлек откуда-то из-под халата папиросы.

Виктория Семеновна молча смотрела на эту безвыходно терзаемую пачку, которая вновь исчезла под халатом. Потом перевела взгляд на лицо собеседника: направленные куда-то мимо нее зрачки…

– А может, стоило бы… пойти…

Он что, шутит?

– Извините за беспокойство.

– Да, кстати… – ей вслед… – Я, например, в свободное время подрабатываю. И тоже чучельником. И у меня тоже есть хороший знакомый. Скульптор. Из этого что, следует…

Как вкопанная, вставшая на слове «чучельник», на слове «скульптор» втянувшая голову в плечи, Виктория Семеновна, не оборачиваясь ждала… ждала, что «следует»… Обернулась. Пустой коридор…

Еще одно предательство. Почему предательство? Еще один. Почему еще? Да, он первый. Он предал ее.

И то, и другое – обращение с ней, как с… Она вспомнила, как сама обращалась с ним. Недавно. Там, на экране. Но вышло же хорошо. «До дрожи неясно и удивительно…» Озноб охватил ее: эта его вещь, «Поиграй…» – оттуда, продолжение ее игры, ее собственной… нет, и так понятно… новое вот что: не продолжение… та же игра… ничто никуда не делось… он рядом…

Или все в заговоре, или сам заговор таков, что каждый играет свою роль, а ниточки… Зачем подсказки? Зачем кассета? Зачем намекать: мог уйти к той?..

Виктория Семеновна не заметила, как вышла из больницы, как пересекла дворик, миновала ворота. На голые, стоявшие вдоль дороги деревья сыпался снег. Мелкий. Наискосок. Понемногу намело на челку…

Или вы устраиваете мне встречу с этой… понятно, с кем… Или я иду в милицию…

Она огляделась.

…Тем более, этот ее… «в законе»… скорей всего, и организовал… поставку тела… Ну, или Богдан смастерил… с этим… «медбратом»…