Том 4. Романы ⋆ Страница 12 из 24 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 4. Романы

– Папа, – обратился я к отцу в его комнате, – она, конечно, современная девушка, но мне кажется, она панически тебя боится.

Изменяясь понемногу в лице, отец состроил дикую рожу.

– Во-во, – подтвердил я.

– Мне что, в туалете закрыться?

– Ты… не мог бы оставить нас одних, совсем? На какие-нибудь полчаса. Она уйдет, и всё.

– Надеюсь, все эти прятки не потому, что она страшна, как смерть? – через паузу поинтересовался мой великодушный родитель, вставая.

– Нет, это чтобы ее красота не ослепила тебя, – успокоил я…

Мы уже погасили свет в прихожей… уже практически выходили… когда оживший дверной звонок заставил ее вздрогнуть в моих объятиях, а меня – закачать головой по адресу нарушившего договоренность отца. Отпирая, я буквально был отброшен дверью! Протянувшаяся внутрь рука цепко ухватила за рукав мою зазнобу!..

– Ну, сучка, ты доиграешься, – прозвучал злой дамский шепот на фоне ожившего в глубине подъезда, противно отдающего в животе звонка и одновременно с этим – дверного, где-то наверху, прямо по темечку, лязга (подъезд жил своей жизнью).

– Полегче… – перехватил я вцепившуюся в рукав руку, с удивлением чувствуя, что моя зазноба оттирает меня в темноте плечом.

Какое-то время шла бесцельная, бессмысленная борьба, пока я не оступился в прихожей, чуть не упал и целиком не осознал: вмешательство лишь осложнит дело. Встающая перед моим носом на место, успокаивающаяся дверь сказала: «Вот так».

Встретившись через три дня, мы, руки в карманы, долго шли рядом, пока она не остановилась, бессильно уткнувшись в меня. Вместе с первым, бесконечным ее содроганием, прямо в ухо, я услышал грубое слово.

– Это на мать? – всхлипывавшую, попытался я ее отстранить, чтоб заглянуть в глаза, но не смог.

– Какая она… мать…

– Полегче… полегче, – гладил я ее, успокаивая. – Сама представь: на неделю исчезнуть из дома… можно бы позвонить…

– Думаешь, я не звонила? – спросила она, отхлюпав наконец. – Дело же не в звонках… А в том, чтобы вот так выследить и…

Она снова расклеилась. Весь в сладком трепете от первых в моей жизни дамских слёз, я долго держал ее голову у себя на плече.

– Почему ты решила, что это должна быть трилогия? – позже (мы брели по безлюдному в утренние часы, жаркому парку) поинтересовался я.

– Ты что, ничего не понял? – она поддела ногой первую разлегшуюся на асфальте листву. – Это же все несерьезно, игра.

– Игра? – переспросил я.

– Ну, конечно. Интерактивная проза.

– Не большой я любитель подобных экспериментов… – остановился я, сощурясь на солнце.

– Не то. Не так. Интерактивная – это выбирают из предложенных автором вариантов, и он разрабатывает тот, что выберут, а здесь их нет.

– Вариантов? – мне все не хватало соображения сшагнуть в тень. – Нет вариантов?

– Ну, да. Вся интерактивность в том, чтоб угадать, что же на самом деле… то есть в тексте.

– Что там угадывать?.. – пожал я плечами. – Это во-первых. А во-вторых: зачем?.. Ты сама все это выдумала… Да?.. Что трилогия, что надо угадывать, так? Ну: сама?

– Ладно, – взяла она меня под руку, мы пошли дальше. – Ладно… Конкурса на то, чтоб угадать, не объявляли… Ты что, считаешь вещь законченной? Вот возьми сейчас, остановись и скажи: вещь закончена!.. (Мы продолжали идти). Не можешь… Почему? Версии нет. Того, что на самом деле. Они расстались… навсегда, понимаешь?.. а всё оттуда, весь разрыв – изначально. Сперва – острый и через много лет – окончательный. Я не могу это выразить, но здесь что-то такое… какое-то объяснение… – она вопросительно на меня посмотрела. – Мне кажется, это всех касается. Меня… в общем, всех… А ты как чувствуешь?

– Ну, какое объяснение… – протянул я. – Какое может быть объяснение…

– Да, какое…

– Там же прямо сказано: «…удерживающее в танце несовместимую пару»…

– Совместимую с чем? – помолчав, спросила она.

– С матерью это у вас давно? – вырвалось у меня.

– Хочешь поссориться?

Мы пошли дальше.

– Ты меня, конечно, извини, – вернулся я к разговору, – но, по-моему, стоит просто дождаться этой третьей части, если ты уж так уверена в ее появлении.

– В том-то и дело… – осекшись, она на меня посмотрела. Какое-то время мы молча шли… – Когда выяснится – уже не то. В книгу можно войти только, когда еще… понимаешь?..

– Ну, войдешь ты в книгу, и что?

– То, что сюда на мое место войдет кто-то. Кто-то другой…

Я хмуро на нее покосился.

– Понимаешь, единственный способ разгадать… все это – вжиться в роли, – по инерции проговорила она, поймав вслед за тем мой взгляд и замолчав уже надолго.

– Что будем делать?.. – в конце аллеи спросила она. – Только не говори: «То же самое»…

– Можно… – я ждал вдохновения… – Можно навестить мою мать…

Автобус, прошелестев шинами, поднял облако пыли, вставшее в смачно распахнувшихся дверцах.

– Кому сидим? – не оборачиваясь, бросил водила, и мы, вскочив, осторожно спустились по очереди в еще не осевший, мучнистый туман.

– Что ты хочешь, дождей не было, – прокомментировал я, – были б дожди…

– Представляю, – отозвалась она, отворачиваясь от песчаной бури, поднятой отъехавшим «ПАЗиком» и радостно двинувшей к нам.

– Тьфу… тьфу… – отплевывалась она.

Как зачарованный, смотрел я на облако, садившееся на нависшие над забором ветки. Где-то там, за дымовой завесой, на дороге закрякали гуси. Потянуло навозом.

В десяти минутах ходьбы от остановки стояла та тишина, какая стоит только внутри таких тополей, с двух сторон высоко обступивших дорогу, и только в такие ленивые полдни.

– Старый тракт… – сообщил я, сворачивая к потянувшемуся рядом с дорогой молоденькому березняку.

Неуверенно оглядываясь на оставленную позади деревню и, кажется, начиная соображать, она последовала за мной…

– А у них все было зимой, – сидя рядом, жуя травинку, подала она голос.

– Не повезло… – повернулся я на другой бок, с удовольствием погружая лицо в ее тень.

Какое-то время я добросовестно пытался уснуть.

– Знаешь… – сказал я сквозь дрему, – сколько раз я мечтал, чтоб именно здесь, именно в этом месте. Сколько раз… представлял… Почему ты не можешь оставить все это в покое… – продолжал я под завораживающую прогулку ее руки по моей шевелюре. – Зачем кликать на свою голову… Англичанка, училка, одноклассники, одноклассницы… Что это меняет? Какая разница, кто…

– Англичанка? – подхватила она. – Как: англичанка? Почему?

– Ты же на разрыв работаешь… сознательно… Ты хоть это понимаешь?.. Была сумасшедшая, не было сумасшедшей… главное самим не…

– Я – да, – целовала она мне макушку. – Только что. Две минуты назад. Все же я на два года тебя старше.

– Какое имеет значение?

– Имеет…

– Вся вторая часть, эти версии – полный бред… Согласись.

– Полней некуда, – снова прижалась она щекой к моей макушке.

– Что с тобой говорить… В общем, чтоб я этого больше не слышал…

– А возможности текста?..

– Возможности текста?.. Сейчас будут тебе… – уже переворачивался я, – возможности текста… знаешь, – я придвинулся к ней вплотную, – я не чтобы клептоман, а…

– Что… чего…

– …Не подтибрить, а пошарить… – уставился я ей в (похолодевший… мг?..) пупок…

– Ну! Так напороться! – сползая с холма под стрекот кузнечиков, слышал я у себя за спиной. – Это кому сказать… целый месяц: ах, «сценарность выше всяких похвал!»… ах, «вечно длящееся настоящее!»… Конечно!.. Конечно, ду…

Вероятно, она оступилась там, позади. Я весело оглянулся, но над полем уже звучало:

– …дура, поверила!.. А оказалось: «Чтоб именно в этом месте…» Нет, вы видали? Вот что теперь делать?.. Ах, «гармонизировать прошлое, настоящее и будущее!»… ах… что еще?.. ах, «поток сознания!..»

Позади стихло. Обернувшись, я увидал: она рвет цветы.

– Ах, «Тендряков!»… ах, «Радий Погодин!», – снова, ожив за спиной, подгоняло меня. – Ах, «не-детский Крапивин!»… ах, «Уроки французского!»…

Мы подходили к крайнему забору.

– Ах, «гипертрофированная чувствительность!»… – она почти меня нагнала… я еще несколько притормозил… – «фи-зи-о-ло-ги-чес-ка-я, в том числе!»… Тьфу!.. В зад! Ни! Цу!

– Здравствуй, мама, – сказал я стоявшей за забором круглолицей старушке, не расслышавшей и кивнувшей в ответ.

Хулительница моя, пригнувшись, шуганув под забор, с круглыми глазами фыркнув: «Она?..» и, зажав рот рукой, затолклась под ветками. Я не мешал.

– А я-я-я-а-а-а!.. пове-е-е-рила-а-а!.. – подвели через какое-то время звук туда, под кусты, к ее тихой истерике; задыхаясь, она все не могла отнять ладонь ото рта…

Мать королевой сидела на лавке, вытянув и опустив на край стола руку. До автобуса оставалось что-то около получаса. Оглядев мою спутницу, улыбнувшись как сглотнув, мать, скрестив на груди руки, перевела глаза на меня. Слово за слово, я стал излагать версию нашего здесь появления. Не перебивая, она слушала, одной рукой опершись о лавку, а другой рассеянно перебирая по столу, делая иногда непроизвольно кислое, как от какого-то внутреннего неудобства, лицо. Увлекшись, обращаясь уже не только и не столько к матери, я понемногу привел рассказ к той мысли, что вся изложенная в Интернете, сведшая нас с моей подругой, история интересна, прежде всего, не кознями-шмознями, а совсем другим.

Поверив их, стоявшему рядом со мной и напротив, молчанию, я решился продекламировать:

 

– О, голос, растворенный в тишине,

когда-нибудь захочешь – скажешь мне,

что за лазурь там, над волной, зависла

и чья сродни настолько небесам

рука, что остаются в них глазам

не иероглифы, но пятна смысла…

 

На середине чтения я ощутил дружеское пожатие руки на моем запястье. В наступившей тишине явственно потянуло от земли травяной горечью. Мать зевнула. Меня дернуло. В упор на нее глядя, я слышал пальцы, все сильнее сжимавшие мое запястье. Со скрещенными на груди руками, блуждая глазами по столу, мать, казалось, отсутствует… Наконец, поежившись, скользнув по мне глазами цвета моря, произнесла:

– Ты постригся…

Поднимаясь со своего места, вполголоса я, словно не останавливался, продолжил мелодекламацию, неизвестно к кому обращаясь:

 

– Графиня, моего порыва

советую не отвергать:

я научу вас… с обрыва

и… и… –

 

сжимавшая все так же мое запястье рука больно тюкнула костяшками моих пальцев о стол! Я опомнился… уходя в дом, унося в сознании оживившееся лицо матери.

– За что вы ей платите? – с трудом удержавшись на сиденье в подскочившем на ухабе «ПАЗике» поинтересовалась моя зазноба. – Этой тетке? У нее что, денег нет, у матери?..

Автобус подкинуло так, что, не удержавшуюся, ее больно о меня двинуло: с перекошенным лицом, она со звуком всосала ртом воздух…

– Деньги отдал? – спросил отец.

– Отдал, я уже ответил.

– Что с того, что еще раз ответишь, – шепнула она, скидывая обувь, – корона не упадет…

– Ты лучше… – начал я и осекся.

И в комнате менторские настроения ее не оставили:

– Если бы я так со своим отцом разговаривала…

– Что я такого сказал?

– Не что, а как. Звереныш.

– Не пущу… – присосался я к ней… – Не пущу…

– Но мамкой, – оторвалась она на мгновение, – я тебе не буду…

Согласившись друг с другом, что сегодня долго нельзя, лучше не рисковать, мы, временами оглядываясь по сторонам, как бы напоминая друг другу о времени, тянули это самое время.

– Думаю, нам надо немножко с ним посидеть, – нашла она еще один повод задержаться.

– С отцом? Ну… если хочешь… Он только рад будет.

Узрев нас в своей комнате, отец отложил газету:

– Кого мы видим… В нашей студии – министр по чрезвычайным ситуациям, и первый вопрос: какие планы? – обращаясь ко мне, он явно хотел произвести впечатление на гостью.

– Почему по чрезвычайным… – прокрутилась на пятках, руки за спину, гостья…

– Ну, пойдемте, пойдемте, чайку поставим, – переместил он нас в крохотную, еле-еле на троих, кухню. – Давайте, ковричек под ноги брошу.

Вот как, оказывается, это делается: бросается ковричек.

Обустраивая стол, напевая:

 

– И далеко-далеко

Ты мени на зори провожала…

 

а цэ ж я еще никуда не уезжал… – прибавил отец, и, усевшись рядом, замолчал, поглядывая на нас.

Не звякать же в тишине ложечками – пришлось начинать об одной интересной любовной истории, не далее как месяц назад…

– Обожаю любовные истории… – перебив меня, оживился отец. – Особенно сцены знакомства героев в финале.

Зазноба моя поперхнулась. Он тихонько, для виду, принялся постукивать ей меж лопаток. Она, полуобратив к нему красное, растянутое в вежливой улыбке лицо, благодарила, кивая. Ничего, думал я, ничего… это нам за «потянуть время»…

– Закохнулась… – улыбнулся он, завершая свое занятие. – Интересный язык…

Последние хлопки по ее спине совершались задумчиво и с большим интервалом… Не распрямляясь, она вопросительно на меня глядела. Я не реагировал.

– Так все-таки: какие планы, молодые люди? – откинулся отец на спинке стула.

– У меня никаких, у нее – не быть мамкой. Мне… – уточнил я.

– Совершенно с вами согласен, – глядя на меня, обратился к гостье отец. – Любишь кататься… – глядел он теперь на нее, а говорил мне, – люби и саночки возить… Повырастали… иждивенцы… – он ждал ее сочувствия. – Я вас прошу… я вас очень прошу: нам здесь мамок не нужно, у нас с мамками – полный комплект. Я серьезно. Без шуток. Вот так. Вот такое будет мое слово. Привел даму – веди дальше. По жизни. Не она тебя, а ты ее! Уверяю вас… уверяю вас: это то, чего вы оба хотите – не она тебя, а ты ее! Не ограничиваясь хотением, а, помогая друг дружке, хотение реализуя…

Глядя на беззвучно затрясшуюся мою боевую подругу, я тоже не выдержал: мы оба прыснули в голос.

– Я что-то смешное сказал? – улыбаясь, пытался добиться от нас толку отец.

– Интересный он у тебя… – мы наконец были на воздухе. – Мне с моим тоже повезло. Мне лет двенадцать, наверное, было, как раз все эти дефолты… Усадил меня на диван рядом с собой, обнял: «Бедный у тебя отец?» – спрашивает – «Зато добрый»… До сих пор мне это вспоминает. К матери, в общем-то, тоже… без особых претензий. Бывает, конечно… А твоя мать… ну, не любит она стихи!..

– Знаешь, мне с тобой как? – перебил я ее. – Одним словом.

– Одним словом? – сощурилась она в вечернем солнечном свете. – Необыкновенно?.. Легко?.. Радостно?..

– Безопасно.

Наступивший июль с каждым днем все больше напитывался электричеством. К пяти пополудни с запада на город надвигались невиданной, с каждым днем все большей, в конце концов достигшей километровой, толщины черно-серые грозовые массы с клубившимся внутри них остаточным светом. Надвигались бесшумно, медленно, неожиданно обдавая слух первым раскатом грома, радостно извещавшим о начале светопреставления. Молнии, как с картинки в учебнике, то отвесным и жирным багром, то перечеркивавшим мглу ослепительно тонким копьем, били в землю. Дрожавшая от страсти, до самой ночи незримо посылавшая их рука сообщала багру и копью бешено-рваные траектории… Не утихало и ночью.

Беспокоясь о том, как там, в деревне, отец отъехал на пару дней.

– Это что-то чудесное… – сказала она, оборачиваясь от окна, стараясь голосом перекрыть раскат грома, бесконечной картечью пробежавший по комнате. – Представляешь: не в землю, а как спираль в лампочке – из тучи и снова в тучу…

– Отпусти штору, отойди от окна, – отозвался я, оторвавшись от книги.

– Сейчас открою форточку и впущу шаровую, – сообщила она. – Сам говорит: отца с книгой ни разу не видел, а сам… Мне скучно.

Я не среагировал.

– С книгой не видел… а два ящика в столе писаниной забиты… – проходя мимо и стараясь держать дистанцию, опасливо косясь на меня, она отпрыгнула, что ее не спасло!

– Ну всё!.. – схватив уже у двери, я взял ее сзади за шею. – Сейчас будут тебе два ящика!.. Тебя просили не шастать в ту комнату, а?..

– А чего он пишет… – всхрипнула она; я ослабил хватку; за окном прогремело.

– Просили или нет?..

Изловчившись, вывернувшись, она по-настоящему, грубо меня оттолкнула и, уже в дверях опомнившись, глядя на меня, без признаков жизни лежащего на спине на диване, проныла:

– Если я говорю: скучно, значит – скучно…

Видя, что я не реагирую, испугалась:

– Если дама просит с ней поиграть…

Не зная, притворяюсь или нет, все-таки подошла. Канонада за окнами поутихла… перезаряжали пушки…

– Эти игры с «пожить в книге» – тебе действительно со мной скучно… – подал я голос, подвигаясь.

– Ты здесь ни при чем… – сказала она, присаживаясь и прислушиваясь к наступившей тишине. – Ты при всем, при всем при чем! Я хочу, чтоб всю жизнь было скучно, просто… эти игры – другое… Можешь смеяться, но я… верю в то, что можно перейти в другую среду. Прозрачные страницы – то, через что можно это сделать. Перейти. Они и есть мир. Понимаешь?.. Есть у мира сочинитель. Мир – прозрачные страницы. Приближенные вплотную к глазам.

– Что ты только что сказала?..

– Приближенные к глазам…

– Про «всю жизнь»… Это правда?

Она пожала плечами:

– Как и все остальное…

«Остальное оставь себе, а мне только это…» – подумал я, и тут за окном бахнуло так!.. – как только стекла не разлетелись…

Назавтра проснулся я поздно, один и с мыслью о том, как нам тут всем разместиться в квартире. «Живут и теснее», – заключил я в конце концов, с удовольствием растягиваясь на просторном с самого раннего утра диване и собираясь еще покемарить… «А что это мамаша, выследив ее, прилетела только через шесть дней…» – уже по самой кромке сознания ласточкой мелькнуло в моей голове, согнав сон.

– Сыроварня-мыловарня!.. – пугая, ворвался я в пустую кухню.

Выключатели в ванную и туалет не задействованы… Вернувшись в нашу, я прошел на балкон, уже там, на воздухе, поняв, где она.

Открыв дверь в родительскую, я обнаружил ее здесь же, у двери, вероятно, все это время прислушивавшуюся к моим шагам по квартире и надеявшуюся как-нибудь улизнуть. На щеке, практически пунцовой (еще бы…), виднелся легкий чернильный след. Вид довольно-таки очумелый. В заведенных за спину руках что-то спрятано.

Оглядев ее, я освободил проход. Выскальзывая из родительской с остановившимся взглядом, не сдержавшись, она коротко «мыкнула».

Утро прошло без происшествий. Не считая ее напряженного взора, который я случайно ловил и который тут же делался беззаботным.

Несомненная вина, вероятно, подвигла ее на приготовление обеда (прогресс!). Оставшись один в комнате, томясь желанием быть там, с ней, и понимая, что не надо туда лезть, я шарил глазами по комнате, не зная, чем в эти полчаса заняться. На кресле в углу, придавленный сумочкой, стоял ее пакет. «Ты даже не представляешь, что это такое – копаться в чужом»… Воровски оглянувшись на дверь, я отщелкнул застежку: таинственный внутренний мир «ридикюля» и разочаровал и обрадовал – ничего в нем особого не было и, одновременно, я сейчас был в нем, в этом внутреннем мире, в ее мире! Я вдохнул этот запах и остро захотел, чтобы она сейчас, прямо сейчас, толкнув дверь, застала меня за этим занятием… Из кухни что-то звякнуло, громыхнуло… В пакете из «Метафизики русской литературы. Том 1» выглядывали листки, исписанные ее почерком. Я вспомнил ее руки в чернилах, какие она, не поднимая головы, пять минут назад отмывала и оттирала в ванной (я проходил мимо). Забыв об осторожности, я углубился в чтение.

«Англичанка?.. Учила племянницу, тыча носом во все: вот, смотри, что это такое, на, слушай!.. послушала?.. и, врубая музыку, – нотацию с двух сторон (мать ведь тоже могла участвовать, не только тетка). И никакого сумасшествия… Или наоборот: “Порвала документы” – это ли не болезнь… Тогда англичанка… что?…»

Старая песня. Завтра я подкину новую версию, и она тут же начнет все это вертеть, как кубик Рубика…

«Три суицидальных момента: ночное купание, ресторан на скале, берег с прозрачными страницами… И была ли она вообще – поездка к морю?..»

Бред… Будут, будут у нас проблемы…

«Что означает: “Так ты не знал, что это Мила…”? Думать…»

Но кто обещал, что будет легко? Может, вся эта ее мания, все это «пожить в книге» меня и притягивает? Нет, это не главное во всем притяжении, но это какая-то его, притяжения, грань, что-то… нереальное, фантастическое.

«Если б ты не пытался искать, это было бы справедливо. Анна Сергеевна, “за деньги которой” мы ездили, к нашему отъезду уже лет пять как жила на Урале с одним военным. Так что зимой к нам в дверь звонил другой человек. Мужчина. Хорошо: муж. Не знаю, откуда эти силы – выдержать, когда ты ушел. Поняла: не смогу. Так вы теперь и будете: он со мной и ты, пока еще во мне, но скоро… По-другому кончилось бы хуже: это твое лицо, когда они прыгали из воды…»

С трудом продираясь сквозь отчего-то испортившийся на этом листке почерк, мало-помалу я осознал: в своих попытках «пожить в книге» моя подруга докатилась до сочинительства, авторского текста ей уже мало. Ну, что ж… А потом, вдруг и вправду: что-то когда-нибудь выйдет из этой ее писанины. Что-нибудь ее собственное.

«Несколько версий нашего существования всегда стоят рядом с нами…»

Ну, это уже было… Я понял: ничего нового меня там дальше, в ее записках, не ждет. А вот обед – ждет. Пряча листки обратно в «Метафизику», я осознал, что меня зовут. И, кажется, уже не впервые.

На кухне, поставив передо мной полную тарелку чего-то дымящегося, она осталась у меня за спиной.

– Ты что, не присядешь? – спросил я.

– Конечно, – быстро отозвалась она.

Ничего при этом не изменилось, хотя чувствовать ее спиной – тоже не самое плохое занятие.

– Ешь… – бросила она как-то совсем по-семейному, перепрыгивая через многое, что нас только еще ожидало.

Я удивленно поднял голову. Оглядевшись по сторонам, ничего интересного не найдя, она присела. «Ну, что?» – как бы спросили ее глаза, налетев на мои.

– Да ройся ты сколько хочешь… – начал я, заставив ее снова медленно встать… опять сесть…

Теряясь в догадках, что с ней сегодня такое, перебирая в уме возможные причины, я вдруг вспомнил, что вместе мы не более четырех недель, а значит я, возможно, впервые наблюдаю… это самое…

– Что это? – спросил я, кивая на тарелку. – Пахнет – обалдеть.

С этими словами я заставил ее встать и прислонил к себе, сидящему. Поневоле ее рука легла мне на голову.

Вскоре, сообщив, что неважно себя чувствует, она ушла.

– Твоя стряпала? – спросил отец за ужином. – Что ж, пауза в яичницах и пельменях нам отнюдь не повредит.

– Как мама? – поинтересовался я.

– Жаль, вторую квартиру продали. А с другой стороны, на что б мы жили? И тетке твоей тоже, приданое. Мама нормально. И потом, комнаты, слава богу, изолировали, успели.

– Что ты называешь «нормально»? Сидеть одной в «санатории»?

– Я тебе здесь мешаю?..

– Ну, что ты…

– Мама одна с восемнадцати лет. Еще сестру тянула.

Выйдя на балкон, я вдохнул аромат фиалок, сорванный ветерком с соседнего балкона. «Как не хочется в зиму…» – отчего-то пронеслось в моей голове…

Когда в течение недели она не объявилась, я не заволновался, а успокоился: я почему-то ожидал этого.

Через пару месяцев меня вдруг неудержимо потянуло в музеи, на какие-то выставки, в какие-то студии театральные. Чего я искал: переключатель у себя внутри, выключатель на стенке?.. Вернее всего успокаивал футбол, от которого я до сих пор был бесконечно далек: свежий, с каждой неделей все холоднее, воздух; здоровые мужские эмоции; фантастические цвета в свете прожекторов; великолепный, приводящий в трепет марш в конце и в начале…

– Лысый, жми, жми, жми, жми, жми!!!

– Дава-а-ай!!!

– Куда-а-а… – волна, поднявшись, казалось, окрепнув до обещания одного на все море близкого взрыва о берег, с протяжным стоном угасла. Даже мне, не искушенному, было понятно, что не дело – отдавать влево, когда прямо на тебя – ворота.

Последний матч сезона. Полуснег-полуслякоть. Сначала я услышал голос: первой из двух пробираясь по своему ряду, та, что моложе, извинялась. Вдвоем они сели прямо подо мной. С этим их футболом, как я потом узнал, вышло так: дама, продавшая им на «Спартака» у оперного… недоразумение на входе… прострация… смерть мухам… Это было что-то! От этого «что-то» они тут и сидели теперь с мужиками под ночь, то ли в себя приходя, то ли желая довести все это до полного финиша.

– М-м-м… ма-а-А!!! А-АА-ААА!!!

Я видел: они тоже вскочили:

– А-а-а! – тоненькое их «а!» потонуло в толстом, огромном, поднявшемся метров на сто «МААА!». Они бросились целоваться.

– Кто забил? – понеслось по рядам.

– Гудымов!

– Какой Гудымов! Какой Гу…

– «Мяч в ворота команды “Спартак” забил Вячеслав Гудымов, номер девять!!!»

– МА-А-А!!!

– «В команде “Спартак” замена. Вместо Игоря Гусейнова, номер двенадцать, играет Иван Черепанов, номер тринадцать».

– У-У-У!..

– Мать моя, что это было? – услышал я прямо под собой: та, что постарше, видно, никак не могла отойти от пережитого на ровном месте экстаза.

– Это был цветочник, – ответила ее спутница.

Над стадионом реял густой мощный свет, делавший, как я уже сказал, цвет газона и цвета формы игроков фантастическими. За этим мощным световым слоем висела глубокая темень. Иван Черепанов успел повергнуть трибуны в уныние. Но, кажется, впереди была ответная игра, а, как поговаривали на трибунах, наши на выезде – не подарок…

Я стоял и смотрел на них сверху. Проходили люди…

Они шагали со стадиона в редеющей толпе, поочередно поглядывая друг на друга. Сперва друг на друга, потом еще и на меня. А я очень боялся отстать. Просто боялся остаться один в темноте под этим первым, кружившим над головой, снегом… К их дому мы подходили уже вместе. Подняться ли мне, не обсуждалось. Раздеваясь, я смотрел на Марию (ту, что моложе).

– Проходите, – чуть сиплый ее голос пригласил в комнату, чем-то напоминавшую помещение для столоверчения. Они удалились на кухню, предоставив меня самому себе.

– Выбрось, новую откроем… – слышал я долетавшее иногда оттуда, из кухни.

– Это резать?..

Нинель (та, что старше), натолкнувшись на Марию – обе с тарелками в руках, смешались в дверях…

Мария взяла мою левую руку, повернула ладонью кверху…

Среди вполне светского меню на белоснежной скатерти выделялась баночка шпрот, открытых, на блюдечке…

Спустя каких-нибудь сорок минут (все трое, мы безумно промерзли на стадионе) картина такая: шпротины выдаются лично мной как наиценнейшая ценность, и вот уже – отправляются по одной прямо девочкам в рот, с моей вилки, капая в мою же подставленную ладонь. До слизывания, правда, пока не доходит. Нинель подмывает исполнить романс «Я недостаточно глупа, чтоб быть счастливой».

– Сама же Уланова на репетиции превращалась в мокрую тряпку. «Нет, нет, великой была только Семенова», – пытался я скомпенсировать им сегодняшнего «Спартака»…

– А как этот… Черепанов сегодня… прошел их… Это называется «прошел», да?

– Кстати, Нинель, теперь есть и женский футбол. Правда?

– Правда. А никакой тайны и нет: все это не ваше, господа итальянцы. А Дзеффирелли все смотрел и смотрел, как она бежит…

Не удержавшись, Мария прямо на столе снова перевернула мою ладонь. Я сжал ее неосторожную руку:

– Может, и мне заделаться прозаиком, раз уже все… « – Беляев. – Черняева. – Запахло Кустурицей». Ничего?

– «Я недо-ста-точно…» – начала Нинель, впрочем, не слишком уверенно…

– А Голливуд – всё то же. Ничего нового. Рай для полудурков.

– Ну почему, мы вот вчера…

Мария толкнула. Я заметил.

– Ну, ну… – улыбнулась мне Мария. Впервые. – Ну…

– Что?

– Ничего. Просто: «ну».

– Эй, ребята, всё хорошо?..

– Вы меня… соблазните?

Молча глядя на меня, вопрошаемая начала едва заметно кивать…

– Мы так хорошо слушали про балет. Это ваше любимое искусство? – Нинель не хотелось пускать дело на самотек.

– Ничего, кроме наших тел, Богу не надо.

– И человеку. Да, Маша?

– Что?

– Думаете, только вы – писатель? Маша у нас – штучка: «Мама, как делаются котлеты? – Оттягиваешь живот мужа и отрезаешь на две отбивные…»

– Нинель, кончай.

– Ничего, ничего…

– Что такое это ваше «ничего, ничего»…

– Всё, всё. Всё.

– Так что она ваш единомышкин.

– Кто?

– Е д Е и д н и о н м о ы м ш ы к ш и к н и н.

Отчего расклад на два женских голоса так действует? Нинель поднялась и тут же села:

– Если я счас не выпью, я счас упаду… У всех… у всех кормилица, а у меня поилица, – она ласково погладила по головке подругу, пока та сперва медленно наливала, стараясь, чтоб вышло не выше полрюмки, а после, медленно двигая, остановила наконец, хрустальный зев с зельем прямо перед Нинелью.

– Как стать такой худой, чтоб ножки гнулись?.. – горько вздохнув, профессионально опрокинула та рюмку.

В клозете со всеми дамскими прибамбасами я прочел, повернувшись к двери:

 

Запором страдаешь ты или поносом –

помни: виною всему – папироса.

 

– …я тебе, Машенька… вот увидишь… увидишь… – Нинель, и вправду, было уже хватит.

Вместе мы уложили ее прямо на диван. По нетрезвому делу я еще пытался раздеть, укладывая, но Мария вовремя заметила.

– Ну… что…

Уткнувшись, я вдыхал платье:

– Одна такая уже успела меня бросить…

– Очень знакомо…

И оба, я оторвавшись, она обернувшись, мы вдруг уставились на Нинель, возлежавшую перед нами во сне с запрокинутою за голову правой рукой, а левою прикрывшуюся, как на картине «Венера», в чем не было необходимости.

Утром я с трудом оторвал голову от подушки: ожил мобильник. Не мой, ее.

– Ты веришь в чудо? – спросил я Марию, отговорившую эти свои «алё-ё-ё… хорошо-о-о… хорошо-о-о… да-а-а… ну, всё-ё-ё, пока-а-а…».

– Верю, – через затянувшуюся паузу все-таки произнесла она.

Я молча стал натягивать брюки.

– Тебя это огорчает, – констатировала она, не поворачивая головы.

– Да, я как-то забыл… – проворчал я. – Столоверчение, пасьянсы…

– Я генетик, – перебила она меня, – серьезный ученый.

– Спасибо за науку… – сидя на постели с приспущенными штанами, уставился я в одну точку… – Ну, и в какое чудо верят ученые?

Утро мы провели за ее ноутбуком. В Интернете. Похоже, я нашел свое лекарство. Когда вас выбрасывают, как ненужную вещь… Этим утром перед моим взором впервые с последней июльской грозы предстало нечто живительное. Называлось: «Волновая генетика». Попутно Мария рассказывала вот о чем.

Состояние, в каком вам легко что-то сделать, но – не можете… Бежать быстрей во сне – а не можете: ноги не пускают, шаг за шагом мучительно преодолеваете сопротивление, не понимая его в вас причины… Выговорить слова, абсолютно необходимые между вами и предметом этого вашего онемения… Связать воедино проблески не то картины, не то понимания – во что? – в мысль, в свет? – во что?..

Так она, Мария, не могла взглянуть на свои ладони. Чуть не прятала их за спину, выстукивая по мостовой (ужасно неудобно…), не булыжной, конечно, современной. Легче всего было это сделать. И тяжелее всего – не сделать не сейчас, а как-нибудь вскоре, после, случайно. Потому что если сейчас выдержать, с головой войти в это состояние, в каком ни верха, ни низа, ни неба, ни земли под ногами, а после не выдержать, то и состояние это окажется ложью, грош цена. Но чем дольше выдерживаешь, тем более ценным будет это вино: неделание того, что сделать, казалось бы, легче легкого, не-разрушение того, что, неизвестно, можно разрушить или нет, потому что – легче легкого. Что так похоже на жизнь, на мир, на душу. Как разрушить? Боже упаси…

Нинель вечерком накануне зашла на чай, и кончилось, несомненно, ликером, проницательными взорами, как всегда разбивавшимися о ее, Марии, нейтралитет, напускаемый специально для этих визуальных посылов Нинели, призванных, скорей, выразить особый психогенный статус их хозяйки. То есть она, хозяйка, как бы напоминала квартиросъемщице, с кем та имеет дело, и одновременно демонстрировала добровольный отказ от применения в данном случае предоставленных ей природой сил и чар, фомкой вскрывающих дверку в душу клиента. Наликерившаяся Нинель, как всегда, не прочь была сойти со ступенек, встав вровень с Марией, постоять так часок с половиной, приоткрывая той – земной о земном – уголок истинных (то есть ее, Нинели) пространств и времен. Но, сойдя, постояв, приоткрыв, надо же и не обидеть, то есть поучаствовать, не навлекая подозрений на неравенство. Короче, ближе к финалу Марию ожидала, как правило, откровенность-другая, не предназначавшиеся ни для чьих ушей более. Изначально и ошибочно занеся в свои пространства и времена Марию психологом, парапсихологиня уже ничего в этом своем (как и в большинстве остальных) представлении не меняла. Откровения телепатки на спаде вечернего «чая» вились в силу этого вокруг да около применения ею на практике современных подходов к вопросам самосознания, психоэмоциональных узелков и т.д. и т.п., ничего, по большому счету, не давая ни генетику, ни гадалке. Но было приятно. Посидеть… Но именно этим вечером в самом конце сделалось неприятно и впервые полезно. Мария, даже теперь рассказывая, ежилась, вспоминая, как, не то сетуя, не то вполне нейтрально, просто к слову, Нинель сказала, что если у одной части ее посетителей наблюдает обычное статистическое (она, конечно, выразилась не так) распределение длины линии жизни, в последнее время (какое последнее? сколько времени?!) появилась другая часть, у этой другой части… она сказала о них: «у всех как один»… словом, у этих, «у всех как один», линия, судя по словам Нинели, зашкаливала (она, конечно, выразилась иначе). А потом Мария мыла… эти ликерные… вот тогда до нее вдруг дошло…

– Ну, так что до меня дошло?.. Почему я ладони от себя прятала? Что означает, что у многих в последнее время линия жизни зашкаливает? – устроила она мне экзамен в конце «занятия».

Я пожал плечами.

– Если эти линии действительно связаны с тем, с чем принято считать, это может означать только одно: срок жизни этих людей значительно увеличен.

– Каким это образом?

– На колу мочало, начинай сначала. Мы о чем все утро толкуем?

– О чем? – я уже ничего не понимал.

– В частности, о волновом лечении болезней и омоложении.

Я замотал головой, показывая, что не въезжаю.

– Д-да… – вздохнула Мария. – Волновое лечение и омоложение сегодня существуют?

– Да… нет… – пытался я угадать.

– Не существуют… А когда-нибудь будут существовать?

– Да?..

– Будут… И тот, кто до этих времен дотянет, уже сегодня помечен.

Я поднял на нее глаза:

– Чудо?..

Тут уже она пожала плечами:

– Я же сказала: «верю». Все еще вопрос не истины, а веры. Связаны ли на самом деле эти линии с генетически детерминированным возрастом… а с судьбой… со всякими кирпичами с крыши на голову… вся эта теория волновая – не очередной ли русский генетический шиз… возможно ли волновое омоложение ДНК не в теории, а на деле… Вопросы, вопросы… Поэтому – чудо. Пока – чудо.