Том 3. Повести и рассказы ⋆ Страница 5 из 12 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 3. Повести и рассказы

Чемоданное настроение

 

 

 

 

Школьником, гостя летом у своих бабок-дедок, подобно детям нежного возраста впадавших в послеобеденный сон, я на пару часов посреди сонного царства оставался один на один с южным солнцем.

Затихавший дом с закрытыми выцветше-зелеными ставнями (с закрытыми веками) отстраненно стоял посреди цветочно-фруктового сада, пока я убивал время, перебирая руками и ногами по веткам абрикосовых и грушевых деревьев.

Когда же лазать высоко среди ветвей, сдирая спину и плечи, надоедало, я брел, огибая двор, к железной дороге, тянувшейся в выемке под нашим стоявшим на возвышении домом. Здесь, со стороны «железки», весь двор седыми своими кронами закрывали росшие вдоль забора сухокожие, жилистые, с торчавшими шипами, маслины, в ногах у которых озабоченно сновали пятнисто-красные клопы-солдатики. Вниз, к железнодорожному полотну, уходил далеко в обе стороны тянущийся пологий склон со всеми своими павлиноглазками, парусниками и провоцируемой ими цветнокрылой саранчой.

Проводимые в одиночестве на солнцепеке часы. Первый опыт общения один на один со временем… когда, поднимая тебя выше и выше, редеющая на верхушке груши листва наконец открывает пронизанные жарким солнцем безлюдные окрестности, и на мгновение становишься вознесенным в небо царем округи, этого большого мира, внезапно уставившегося на тебя сквозь листву, как сквозь оболочку мира твоего, малого… или когда внизу, на земле, на склоне, с руками на изготовку замирая над сидящим на цветке падалирием не то павлиньим глазом, ненароком, помимо своей воли, вместе с легчайшим из легчайших дуновением ветерка или небольно скользнувшим по глазу солнцем отдаешь себя всем окружившим вплотную, прильнувшим к твоей невидимой оболочке, стоящим, как и ты – в раскоряку – теням, краскам, звукам, запахам, всему великолепию их оттенков и переливов – всему, всему сразу! – наваливающемуся на тебя перед тем как, вместе с легким последним шажком по направлению к намеченной жертве, выступить тебе добровольно из этого мимолетного рая…

За исключением подобных мгновений, часы дневного сна моих бабок-дедок были в чистом виде образцом той среды, в какой главной свободой оставалась свобода слоняться. Убивать время – не главное преступление. Как насчет: убивать пространство? На замершего перед броском охотника за глазастыми сгустками летучей пыльцы (адмиралы чаще садятся на землю, парусники – на цветы, павлиноглазки охотно делают и то, и другое), пугая подробностями, надвигалось снаружи вовсе не время. Эти, под обморок охотничьего инстинкта, бросавшиеся: в уши – стрекот кузнечиков, в ноздри – полынь, в глаза – вся недавно запечатленная с высоченной груши окрестность, резко теперь сжимавшаяся, облепливавшая лицо… это ведь было пространством… огромным миром… выходя из какого с добычей под пальцами или с добычей, волшебным образом, как вода, ускользнувшей меж пальцев, оставался все в том же крохотном мирке, все в той же среде с одной и той же свободой – слоняться.

 

 

***

 

 

Вагон качнуло на повороте. Очнувшись, глядя в темное окно, я какое-то время «досматривал» в нем только что воскрешенное в памяти… Сперва проживаешь все, словно впервые. Потом смотришь на все со стороны. Потом смотришь в окно.

Лидия, легонько толкнув мою ногу своею, кивнув на штанину, разодранную на мне от колена вверх, извлекла из кармана булавку, прихватила посередке разрыв с длинной розовой царапиной, светившейся внутри… Неужели и вправду три года назад первым теплым пятнышком, относящимся к ней, стало это прозвучавшее наяву и эхом, все в той же памяти – ее имя? Грозди черного, с рубином, винограда над нашими, увитыми лозой, крыльцом и беседкой…

Выражение ее лица, вместе с вагоном качавшегося напротив, – зеркальное отражение моего собственного.

Везло нам в первый наш год. Потом год девяносто первый. Беловежские соглашения. Развод по-советски… Отдаленные окрестности, видные только с верхушки самой высокой груши. Непосредственно же перед глазами – эти бывшие когда-то модняцкими, распоротые сегодня штроксы и с каждым днем упрощающееся содержимое наших тарелок. И как я умудрился зацепиться за эту ветку!.. «Зашьешь?» – спросил я ее глазами. «Зашью». Мы разом перевели взгляд на нашу корзинку, полную калиброванных белых…

В почтовом ящике – письмо. Разобравшись с грибами, я вскрыл конверт. «Привет, Арсений! У нас в Калифорнии…» Позапрошлой зимой автор послания, не подсуетившись заранее с гостиницей, спал вот в этой самой комнате на раскладушке… утром уплетал за обе щеки неповторимый Лидин, под водочку, борщ. «…У нас в Калифорнии круглый год лето. На ньюросаенс сэссайети (в этом году в Майами) все наши спрашивали, где ты, почему до сих пор не здесь. Нужен толковый пиэйч-ди. Молодой (денег всего лишь семнадцать тысяч на год). Знаешь кого – порекомендуй…»

– Ньюросаенс сэссайети в Майами, это что? – уточнила Лидия, прочтя письмо.

– Ежегодный американский сбор нейрофизиологов… Пиэйч-ди – кандидат наук, – зачем-то прибавил я.

Два пиэйч-ди на семейную пару в эпоху ГКЧП и расстрела Белого дома.

Наутро я вытюкивал по клавишам «АйБиЭмки» (неслыханная роскошь… три процессора на институт…) ответ: «У нас в Белоруссии круглый год дожди…» Я постарался поточнее припомнить моего адресата, этот его вид в последнюю нашу встречу (провожая, я помогал нести под зимним дождем тяжело груженую научным прибором сумку): выношенное пальтецо, стоптанные башмаки, пережившая инсульт зимняя шапка. «На такие деньги никого не найду. Привет нашим».

– Тебе, стало быть, не предлагает? – не выдержала Лидия моей физиономии.

Семнадцать на двенадцать… полторы штуки в месяц…

Вениамин Карлович из соседней лаборатории на днях взахлеб рассказывал, как менял у Комаровки пять баксов.

– Во-первых, – волнуясь, сжевывал и сглатывал Вениамин Карлович, – хорошо, зятя с собой захватил, он хоть иногда, но в Польшу все-таки ездит. Подходим… Рожи!.. (Карлович хватается за сердце)… Зять бумажку протягивает, из рук не выпускает. Она чуть надорвана, но самую малость. Тот тянет и (Карлович изо всех сил сжимает грудь руками)… бумажка… пополам… Зять: цап за руку. Тот: я еще у тебя не взял!.. Ой, боже (Карловичу бегут за валидолом).

Неделю назад на последние деньги я разослал сотню писем с предложением рассмотреть меня в качестве наймита. Штаты, Канада, Германия… Больше года боролся с собой. И вот, разослал. В основе моей философии (то есть самооправдания) домоседа такая картинка: летят два космонавта, два посланца Земли. Год летят, два, десять… садятся куда-нибудь на краю света, выходят из корабля, осматриваются в тишине, присаживаются на какой-нибудь камень-валун… через пару минут встречаются друг с другом глазами и начинают смеяться…

На почте каждый конверт обклеили с двух сторон сплошными рядами марок (номинал не поспевает за развитием событий). Конверт от папуаса. По крайней мере, цену сбивает. На папуаса.

Один мальчик, в первом классе принеся дневник с четверкой по русскому за четверть, распускал на диване нюни: «Ну, хорошо, я не знаю на “пять”… но они же еще хуже!.. почему же им поставили?..» Почему же, почему же, почему же… Вот здесь, в этой точке и соединены вечная несправедливость по отношению к способному и несправедливость распределения способностей: почему же. Здесь они совершенно равноправны (вопрос один и тот же)… Вот и пойми, что тобой, рассылающим эти письма, движет, какой справедливости ты желаешь: чтоб наконец небо в тебе соединилось с землей в денежном ее выражении или чтоб где-то наверху тебя перестали числить лохом.

– Видишь ли, – сказал мне все это выслушавший Вениамин Карлович (Карлович на людях и наедине с собеседником – два разных Карловича), – дело не столько в каждом из нас в отдельности, сколько в нашей видовой неспособности разглядеть будущее. В силу поверхностности нашего зрения мы не видим сути вещей. Согласись: видеть суть вещей – понимать, где окажешься.

– А если без загадок? – подал я голос, поняв, что, умолкнув, продолжать он не собирается. – Ну, как вы лично к этому относитесь? Уезжать нам с Лидией или оставаться?

– Когда десятилетним пареньком я вместе со всей семьей оказался в минском гетто, – начал Карлович, – это было ответом все на тот же вопрос. Странно, странно. Время проходит, вопрос остается.

– Странно? В вашем кругу?

– Не хочешь ли ты сказать, что не видишь вокруг себя ни одного еврея, за исключением твоего покорного слуги? Вопрос остается, в том и беда. А может, и нет. Может, и не беда…

Не перебивая, я ждал, когда существо дела, от которого он теперь уходил незаметными, маленькими шажками, остановит его, развернет за плечи и подтолкнет обратно ко мне, к собеседнику, как это обычно с ним и бывало.

– Девять из десяти наших сотрудников, – потянувшись к моему уху, перешел он на шепот, – будь такая возможность – с гиком и свистом… давя друг друга… А ты спрашиваешь: уезжать или оставаться. В партизанском отряде на каше сидели – немца били, а сейчас кого бить?.. Одна беда… (вот, вот оно!)… Вчера взял внучке «сникерс» в ларьке, вижу: ну дрянь же – по ней же вижу, а она старается, глазки масляные делает, словно это «трюфели» с «птичьим молоком». Помнишь, были такие коробочки, и в каждой…

– Какая? – остановил я его. – Какая беда?

– Арсений, ты не ученый. Нет-нет, пойми правильно. Все с твоей работой в порядке. Я первый голосовал за тебя на Совете… Но… ты понимаешь… Наука – ежедневно грызть капусту, как гусеница. Земное дело. А ты где-то витаешь…

– Кто ж я: торговец? мясник?

– Погоди, погоди. Из науки море людей ушло в литературу, не знаю… в музыку, в поэзию…

– А-а!.. Так вы о моих песенках!

– И о песенках, да. И о песенках. Удивительно мало… – повернувшись, он неожиданно зашагал прочь по коридору… но не уйдя далеко, остановился, вернулся: – Удивительно мало песенок…

Прерывая все то же в моей голове перманентное в последние дни: «Бежать — не бежать», в комнату входит Лидия… Осторожно вслед за ней внутрь проникает Вениамин Карлович с гитарой. Усаживается напротив, под заоконным снегом… Вступительный перебор и чрезвычайно внятный, чем-то схожий с голосом конферансье в Образцовском «Необыкновенном концерте», голос:

 

– Казалось бы, казаться не должно

молоденькое стареньким вино…

 

Главная беда в нелегкой доле певца, мне кажется, – необходимость ежедневно, годами мусолить со сцены одно и то же. Повеситься… Столько раз мной самим исполненная в кругу друзей моя вещичка сейчас, в устах Карловича, свежеет, по крайней мере, не раздражает.

– Жил поэт, а денег нету, – допев, отложил гитару Карлович. – Вот и поживи поэту.

Лидия, заварив чай, разлила по чашкам.

– Ну, что, – обратился я к старшему другу-товарищу, – как насчет того, что всё – механика?

На днях я провел мысль о том, что в основе любых самых сложных вещей – простые механические действия. Приближенный, «большой» мир моего, того, с бабочками, детства, здесь, в научной лаборатории, не стал яснее, отгородясь массой подробностей, и в какую бы глубину ни погружался теперь мой взор, рано или поздно под пробиваемой светом знания «водной толщей» у самого дна перед глазами вставали крохотные детальки, сцепленные шестеренками, стянутые пружинками, действующие под влиянием незримых, приводящих механизм в движение, рук. Например. Электрические процессы в живом (сигналы, заставляющие работать клетки живых организмов) при ближайшем рассмотрении определялись движением через клеточные мембраны различных ионов разных размеров. Избирательность этих движений, лежащая в основе «живых» электрических процессов, определялась, ни больше, ни меньше… диаметром или конфигурацией мембранных пор: грубо говоря – «треугольный» носитель заряда пролазит, «квадратный» – нет.

Отталкиваясь от подобного состояния дел с электричеством в живом, любые движения – движение электронов и звезд по их орбитам – я начинал воспринимать как разновидности механических процессов. Даже неподвластный мне со школьной скамьи электрический ток улегся наконец в моей голове, лишь только я смог зрительно объять его, сильно замедленную, механику. Тем же образом, взаимоотношения силы тока, напряжения и сопротивления я добил в своей голове, переведя все в процесс сантехнически-зримый, связанный с соотношением давления в трубе, ее диаметра и реального водного по ней потока…

– М-м-м… – промычал Карлович. – Только если механикой назвать все: и поля, и гравитацию, и плазму, и…

– Я не о «назвать». Я о сути. Везде и всюду – крючок-колечко, ключик-замочек, «мама-папа», действие-противодействие, то есть механическое «да-нет», а на каких скоростях и в каких пространствах это «да-нет» реализуется – вопрос второй.

Вениамин Карлович развел руками, демонстрируя, что там, где кончается наука, он бессилен…

 

 

***

 

 

– Никуда я не поеду…

Третью неделю я иду сквозь эту свою фразу, как Дэвид Копперфильд сквозь стену. Сегодня последний день. Варианта всего два. Если после обеда в посольстве мне ставят визу (в паспорт, в загранпаспорт, да… в тот самый, какого у меня и в помине не было три недели назад, когда в институт пришел факс о выделении мне гранта для участия в конференции – доигрался я таки со всеми этими своими письмами, дописался, достучался…), если ставят визу, утром, ни свет, ни заря, я лечу в Москву. Билет уже в кармане. Если же нет – несмотря на то, что завтра пятница, в награду за нервотрепку, утром сплю сколько влезет…

Большей частью в эти дни я боролся с самим собой. Тихо мечтая о завале с паспортом, рассказывал, улыбаясь, девчатам в ОВИРе о достижениях белорусских физиологов. Втайне надеясь на облом в посольстве, умолял дамочку за стеклом побыстрее послать запрос за океан организатору мероприятия. Откровенно себя не понимая, набирал номер со многими цифрами и лично просил через океан господина Флинкля поскорей отозваться на этот самый запрос, а заодно и забронировать гостиничный номер.

Вернувшись из посольства в институт, я застал в своей комнате Карловича.

– Ура… – узрев мою постную физиономию, забила в ладоши Лидия. – Ура-ура-ура…

– Ура? Вот бери и сама лети, – остановился я у стола.

– Иду-иду-иду… одеваться! – Лидия выпорхнула из комнаты.

– Арсений, я приготовил для вас вот это, – Вениамин Карлович вручил мне запакованный пакетик с ручным станком для бритья. – Разъемы там не под наши вилки (выразительно на меня смотрит). – Так, присядьте, хорошенько подумайте, что еще нужно. Пока есть время.

– Что нужно?.. – я обвел комнату затуманенным взором. – Что нужно… Часы что-то барахлят в последнее время… И зонтик… стыдно раскрыть…

Карлович снимает часы с руки. Отправляется за своим зонтом…

– Я ж этим ни разу не брился, – с тяжелым сердцем верчу в руках пакетик с бритвенным станком.

– А в Америку вы летали? – смеясь, вопрошает Карлович, и я чувствую к нему, остающемуся, острую зависть…

Полседьмого утра, мы с Лидией в «Минск-2», в пустом, гулком аэровокзале, у черты, за которую можно только мне одному.

– Все будет хорошо, – бросает, уже мне вслед, Лидия.

– С чем? – оборачиваясь, уточняю я…

В обширном холле московского Соросовского особнячка в очереди перед заветной дверью я не первый – в начале третьего десятка. Дело движется еле-еле. Не успевших проникнуть в заветную дверь до семнадцати ноль-ноль (время, обозначенное на двери), надо полагать, ожидает бесславное возвращение в родные, рассыпанные по всей земле от Калининграда до Хабаровска, НИИ. Я, как всегда в последние дни, нервничаю, разрываясь между желанием идти до конца и тайной надеждой на облом… Все висит на волоске… Без четверти пять дверь распахивается персонально для меня.

Выйдя из кабинета с ворохом бумаг и ощущением как от пинка под зад на вылет куда-то далеко-далеко от берегов отчизны дальней… переведя дух… несколько раз попытавшись уложить в голове все, что узнал и услышал… бросив эти бесполезные попытки, я с внутренним облегчением, покорившись судьбе, направляюсь к метро, вполне уже понимая, что завтра в десять по Москве… а где мой зонтик?..

 

 

***

 

 

Многоярусная чаша фонтанирует пурпурным напитком. Все перемешано: бекон – с ананасами, китайцы – со скандинавами. Доктор Флинкль лыс, низкоросл и приветлив: нечитаемая транскрипция распахнутых голубых глаз космического пришельца.

Краем уха где-то в стороне улавливаю родную речь. Тянущаяся к моему рукаву рука: …Анатольич. Оказываемся за столом.

– Ты на физиономии их глянь, – через минуту шепчет мне нижегородец Анатольич.

– Нормальные физиономии… – вглядываясь, я будто и впрямь читаю в глазах прибирающих со столов чернокожих ребят судьбы пачкающих столы европеоидов. Незавидные судьбы.

– За рекой, мне сказали, недорогое заведение есть, – наклоняется к нам с Анатольичем Вахтанг, янки с двухлетним стажем, прикативший на конференцию из Бостона на арендованной тачке. – Не ложиться же на трезвую голову. Если вообще… – скребя заросший щетиной подбородок, провожает взглядом проплывающую мимо накрашенную, начесанную датчанку…

По инерции улыбаясь, я поднимаюсь в номер.

Враждебное помигивание красного телефонного глаза в отстраненной комнатной темноте. Гудящая чужой речью голова. Ноющий от накопившейся неестественной артикуляции язык. Покрывало, подушка, пейзаж на картине, кондиционер, гора полотенец в ванной, сантехника… Унитаз, полный воды… крови… С желудком нехорошо… Откуда эта слабость в ногах: желудок бьет по мозгам или полная красного чаша – по глазам?.. Смятение в холодновато-равнодушной постели, предательски открывающее ворота сну… Только опустил голову на подушку – уже светает…

– Хай!..

– Хай!..

– Найс мит ю!

– Глянь, Арсений, немец на Флинкля нацелился. Прямо с порога. Гибкость хребта оцени… – полуотвернувшись, нашептывает мне Анатольич. – А Вахтанг возле Голдсильвера трется. Этот по ионным каналам большая шишка.

– Анатольич, а ты чего тормозишь?

– У меня задача другая.

– Какая «другая»? – бросая через плечо, вглядываюсь в сборище в холле.

– Пять лет до пенсии, кому я нужен. Дома семья шесть ртов. Ты вот в отеле в кинг-сайз номере, а я в трехместном.

– Я ж не выбирал, какой дали.

– «Какой дали»… Двадцать баксов в день разницы, итого сто сорок. Дома три месяца жить можно… А ты: «Какой дали»… Потом – на перелетах поиграть… на расходах в целом. У них цель какая? Чтоб ты максимум выделенной зелени здесь оставил. Погоди, еще экскурсии да кабаки начнутся… Так что напрягай мозги. Мы ж ученые.

Мы ж ученые. «Групповой снимок»: доктор Флинкль, лицом и ростом – вылитый композитор Шаинский: улыбка, кроссовки, взгляд марсианина… профессор Голдсильвер, седой, энергичный, с орлиной головой на тонкой шее, обладающий оглушительным свистом (пригласил всех собравшихся в зал)… толстый янки-китаец… тонкий янки-чех… душа общества Пинер Бонкс: руки, ноги, туловище, голова – всё не зависимо друг от друга, в дискуссии на сцене – полу-шпагат на фоне глубокомысленной фразы… израильский спец со спичкой в зубах, впереди, во втором ряду, ноги в носках на спинках передних кресел… Вахтанг, ежедневно с часовым опозданием появлявшийся в зале с датчанкой (переставшей краситься и разбираться с прической), с порога подсаживающийся к нам с Анатольичем: «С парковкой – хуже, чем в Нью-Йорке»…

Толпа, выплывая из зала в фойе, приветствует расставленный на столах сухачик, под летнюю закусь. Анатольич профессионально прикрывшись портфелем, перемещает внутрь пару бутылок. Третью на законных правах открывает снаружи. Фойе наполняется гулом. Раскрасневшиеся с полбокала лица с поплывшими выражениями.

– «Забухали»… – оглядываясь по сторонам, резюмирует Анатольич. – Не видали они наше Сормово в пятницу.

У моего постера, стенда с докладом в картинках, замечаю даму в темно-красном. «Леди ин ред»… Не мешая, присоединяюсь.

– Туони уани… риали? – оборачивается, подсчитав.

– Ну да… до двадцати и больше импульсов в разряде, и сами разряды, заметьте, с какой частотой. Во время нагревания. Во время охлаждения – тишина. А при постоянной температуре, что при тридцати, что при сорока, обычные одиночные импульсы.

– До сих пор судорожные разряды нервных клеток искусственно вызывали только химически.

– А теперь вот физически.

– Линда. Линда Роулиз, – рука суха и тепла. – Как быстро должна меняться температура, чтобы все произошло?

– Полградуса в минуту уже достаточно. Я перевернул гору литературы: в мозгу теплокровных изменения температуры с такой скоростью – явление не столь уж редкое.

– Модель. У вас модель искусственной эпилептиформной нервной активности, причем химически чистая.

– А у вас модель гипоксии и ишемии, причем физически чистая. Я знаком с вашими работами.

Выходим на воздух…

– Получив от вас письмо, я, честно сказать… А что, если у вас электрод, подвигаясь во время нагревания, давил на нейрон?

– Исключено: амплитуда разрядов была совершенно стабильной, то есть электрод не двигался… Я серьезный исследователь, – покосился я на нее.

Понемногу выходим на воздух…

– Следующим летом у меня смена приглашенных сотрудников.

Выходим на воздух…

– С получением грантов проблем у меня обычно нет.

Почти вышли…

– Хорошо бы ко времени вашего переезда к нам иметь статью о вашем эффекте. Необязательно в американском журнале, можно в европейском. Но, если желаете…

Воздух!

Пустой трехместный номер Анатольича, окнами – на «Капитолий» (так мы с ним называем купол местного небоскреба, подсвеченный желтым). Горящий полукружиями «Капитолий» высоко в небесах и, того же колера, светящаяся дуга «Макдональдса» под ногами – два световых пятна за нашим, без остатка растворенным американской ночью, оконным стеклом. Столик. Мы, развалившись в плетеных креслах. На столике – приложение к выпивке: сыр-хлеб-колбаска… Не хватает вареных вкрутую яиц на фольге и сала.

– Во-о-от… – поднимает Анатольич стакан прямо к высоко в темноте над нами сияющему золотом лимбу. – Теперь твой пейза-а-аж…

Я давлюсь не в то горло пошедшим сухачиком.

– Будешь мне вызовы на мероприятия устраивать. Будем вспоминать, как под этой махиной сидели. С сухачиком под «Капитолием»… Не вздумай деньги завтра сдавать на пароход по Огайо. Как-нибудь так просочимся.

 

 

***

 

 

Мы с Линдой Роулиз – под ближним к набережной небоскребом. Чей-то малыш, в сторонке гоняющийся за бабочкой, неосторожен. Не веря, что красотка мертва, тащит ее за багряное крыло навстречу выходящей из вестибюля матери:

– Ай килд ит!..

– …Вот еще я о чем подумала: судороги у температурящих детей. Выходит, это может быть ответом не на высокую температуру, а на быстрое нагревание мозга… Возможно ли проконтролировать (к самой себе)?.. В статье, в обсуждении: каким можно представить себе алгоритм охлаждения мозга для блокады эпилептического припадка. Динамику. Но осторожно. Очень осторожно. Подобраться к клинике даже мне удастся не скоро, – Линда покачнулась. – Что-то я… с непривычки, видимо. Все же часовые лекции с такой трибуны – в моей лекторской практике рекорд.

Видок и впрямь неважный.

– Не знаю даже, смогу ли я… эта экскурсия по Огайо, вы едете?..

Водопад (ровным слоем стекающая по черной мраморной облицовке нижних трех этажей небоскреба вода) оживает в ушах. Или это от набережной (стометровый фонтан посреди реки)?

– Экскурсия… пароход… – трогает меня за руку.

– Я… посетил вчера лабораторию доктора Флинкля. У вас тот же подход: ничего лишнего?

– Видите ли, Ар… сенье?.. видите ли… Все это… – обводит рукой стоящие вокруг небоскребы, – начинается с правильного вложения небольших сумм.

В сторонке, на ступеньке перед кафе, судя по взгляду, ни на чем не задерживающемуся, сидит коренной луисвиллец… с этой своей свободой в маленьком личном пространстве вокруг себя делать свое дело – сидеть на ступеньке.

– А кончается?

– А кончается?.. Поголовной инициативой… тиранией работы, не знаю… Что бы вы ни делали, вы обслуживаете капитал, и цена высока.

Это что, тест?.. Первый урок?.. Не похоже. Ни тени улыбки в глазах. Едва на ногах стоит.

– Как вы относитесь к поэзии?

– Простите? – наклоняется.

– Джон Донн, Элиот, Харди…

– Увидимся на пароходе, – вымученно улыбается «Леди ин ред», сегодня в деловом светлом…

Оставшись один, счастливо потягиваюсь в небо руками.

Страшно все только издали: не то полушарие на карте… океан в десятке километров внизу под тобой, с айсбергами вдоль холодящей сердце береговой линии… чужое жужжание толпы в чужом улье аэровокзала… уносящие в небо почти вертикально Дугласы и Боинги… встающие в иллюминаторе небоскребы в пустыне… горизонтальные «эскалаторы» от гэйтов до гостиничных чартеров… ни единой пары глаз, задерживающихся на ваших…

Вблизи же – обращенные непосредственно к вам слова, мимика, мысли. В этой разреженной среде не того полушария никто вас не думал бросать. Эти, не сталкивающиеся с вашими, взоры прохожих – всего лишь увеличенное (за счет внутреннего) зрительное пространство. Потому и общение свободней.

По-прежнему не попадая в лица, но теперь и не стремясь, выруливаю к памятнику Луи XVI. Цокающая копытами пара больших белых лошадок с леди-экскурсоводом на козлах… Супертолстуха в мини-шортах навстречу. Денди с газетой, восседающий за стеклом на пьедестале для чистки обуви. Потрепанный, с одиноко торчащим зубом во рту, молодец с рюкзачком за спиной… Из-за угла, лоб в лоб – громила, на полголовы меня выше: ладони мои машинально сжимаются в кулаки…

– Морнинг, – буркает, проплывая мимо.

Вот и цель путешествия: войдя в отделение банка, с чеком в руках становлюсь посреди зала в очередь из двух человек.

– …Энд зы рэст уаниз…

Работает!.. Моя фраза-пароль, подслушанный в гастрономчике штамп – работает! Остаток размена мне сдают «рублевками»! Я – янки!..

Ужин в номере Анатольича с видом на «Капитолий». Первая ночь в западном полушарии на «законных правах»…

– …Линда, я… я не поехал вчера на экскурсию… ну, пароход… потому что…

– Считайте, вам повезло, – трогает «Леди ин ред» мою руку, – было не то чтобы весело… И вино за свой счет, – зачем-то добавляет она.

Я смотрю на эту ее брошь: рубиновая бабочка на темно-красном.

– Правда-правда… Пустая река, кусты, час туда, час обратно… Я вот думаю, что же приводит к этим судорожным разрядам при нагревании, каков может быть механизм?..

– Мне только одно идет на ум: температурный мембранный градиент (разница температур внутри и снаружи нейрона), влияющий на ионную проводимость мембраны.

– Ну-ну…

– Во время нагревания снаружи теплее, чем внутри нейрона, во время охлаждения наоборот. При постоянной температуре градиент исчезает, нейрон нормально работает. Поискать связь трансмембранных ионных токов с таким градиентом у таких нейронов…

– Но это же замечательно. Готовая гипотеза в обсуждении.

– Одно «но».

– Какое?

– Физики засмеют. Если узнают о том, что кто-то предположил наличие термоизоляционных свойств у тончайшей клеточной мембраны…

Долгий взаимный взгляд со множеством сменяющих друг друга оттенков…

 

 

***

 

 

Боже, какие стены! Какая обшарпанность! Безнадега!.. Полуторастоголовое сборище пассажиров запруживает лестницу перед паспорт-контролем в «Шереметьево». Больше часа в плотной толпе на ступеньках… Транспортер, второй час возящий чемоданы по кругу… Встречающие с табличками, ждущие передачи, частники, таксисты, шпана. Плывущие навстречу, изъеденные заботой лица… Мое, ныряющее среди них, лицо, постепенно приобретающее это же выражение…

Статью мы тогда написали. Вышла в Англии. Сочинили толковую заявку на финансирование. На очередном «Ньюросаенс сэссайети» Линда представила материал… Почему все сорвалось, для меня загадка. В ее посланиях порой угадывался намек на проблемы со здоровьем. И «Новости» с неделю в тот год начинались с обрушившегося на южное побережье Штатов, на ее Новый Орлеан, разрушительного урагана. Но было это до того, как она замолчала, или уже после – ?..

Незаметно посреди нашего с Лидией ожидания на чемоданах (оставив любые другие попытки нацеленных на эмиграцию контактов, мы долгое время со дня на день ждали вызова Линды) я оказался тогда вовлеченным в то, чем занималась практически вся не потерявшая интереса к жизни часть местного общества. Еще недавно, не желая никуда уезжать, я понимал, что, скорее всего, придется. Теперь же, засев за телефон в одном благородном полуподвале в качестве менеджера по продажам лекарств, не выкинув окончательно из головы возможную эмигрантскую составляющую судьбы, я с каждым днем все яснее осознавал преимущество сыроватых, но теплых и сытных (обед в офис) отечественных подвалов перед заморскими небоскребами.

– Бромэргона нет, возьмите бромгексин, – прижимая плечом трубку к уху, предлагал я жлобинской центральной районной аптеке в первый мой рабочий день…

– …Кафээр! – десять лет спустя объявил на весь подвал обычный с виду паренек, и топот множества ног заполнил все коридорные подступы к нашему офису.

– Какое кафе? – уточнил из своего раб. угла Аркадий Моисеевич, поднимая руки и брови.

Когда оказалось, что перепутали корпус дома, когда ушли в соседний подвал, Моисеевич вслед за мной руки опустил, но брови еще долго парили в воздухе.

– Аркадий Моисеевич… – окликнул я его наконец.

– Меня зовут в одну московскую фармацевтическую компанию… – глядя мне в глаза и, кажется, мало что видя, проговорил он. – На руководящую должность… Арсений, я уже стар для таких приключений.

– Что вы хотите сказать?.. – я начинал испытывать неудобство, схожее с тем, одиннадцатилетней давности.

– А то, что моя рекомендация многого стоит. И что есть повод тебе подумать.

«Довели старика», – прозвучало в моей голове, оттесняя на второй план поднятую словами Моисеевича смуту. Весь оставшийся рабочий день: и в ЖРЭО, куда я носил виагру старичку, решавшему вопрос о понижающем коэффициенте аренды за наш вроде бы безоконный (смотря куда и откуда смотреть) подвал, и в ЛСЦ, где я так и не уяснил себе, какой же способ установки дополнительного телефонного номера дороже: официальный или не совсем, и на ПТО, на каком три дня назад исчез наш логист, проскуливший сегодня утром в телефон что-то насчет необходимой подмоги в виде пол-ящичка бальзама Биттнера, – весь под завязку заполненный день технического директора компании-фармдистрибьютора я старался держать на коротком поводке смуту, поднятую Моисеевичем в моей душе.

– Моисеевич, – обратился я к нему назавтра с одной, видимо, целью – пощекотать себе нервы. – Я же не экономист, я торговец.

– Ты, – ответил мне наш финдиректор, переживший и Совнархозы шестидесятых, и инфляцию девяностых, – и не экономист, и не торговец. Экономика, торговля – отдельный мир, в который погружаешься, как… как вот в этот подвал. Я, например, двенадцатый год ползая по нашим казематам, не испытываю ни малейшего неудобства. А тебя, я гляжу, все на воздух тянет…

– А окуклиться не боитесь? В подвале? – пробормотал я.

– …Тебе вообще в нашем деле не место, если б не одно «но»… – не слушая, гнул свое Моисеевич. – Знаешь, кто я по первому диплому?.. Авиастроитель. Так вот: что самолет строить, что финансы – одно и то же. В основе – система, логически выстроенная конструкция с типовым набором переменных, направленная на решение конечной задачи: самолет ли, прибыль – не важно. И это у тебя есть.

– Системность?

– Не догадываешься, с чьей подачи ты за два года в руководство выбился в нашем компактном ЗАО, где, про себя заметим, одних кандидатов наук – футбольная команда?

– Догадываюсь… – благодарно глянул я на Моисеевича. – А им что, системщик нужен?

– В России сейчас голод на управленцев. Рост денег опережает контроль за ними. Знаешь… Ты пока не заморачивайся, просто сядь напиши резюме. Вещь, на любой случай полезная.

– На какой «любой»?

Тщательно протерев очки, Моисеевич поднял на меня грустные очи:

– Видишь ли, наше славное ЗАО на днях отойдет одной местной команде. Надеюсь, ты понимаешь, что это не для чьих-то еще ушей… и что ставленники прежних хозяев там не требуются… – добавил Моисеевич.

 

 

***

 

 

В трех местах у меня были дружеские отношения с руководством. В первом предложили с испытательным сроком на ста баксах попытаться мне самостоятельно оттереть от дел директора одного из подразделений, который одних учредителей устраивал, а других перестал. Во втором, встретив с распростертыми объятиями и практически с ходу дав должность, назавтра так же радостно и без объяснений отказали. В третьем я услышал: «Ты умеешь заставить работать… Но мир в доме – дороже»…

Возвращаясь домой в эти дни, я крепился, полагая, что Лидия еще не в курсе насчет последней записи, уже красовавшейся в моей трудовой. Пока однажды, ужиная в одиночку на кухне, не услышал ее доносившийся из комнаты разговор с самой собой.

– Жизнь проходит. Жизнь проходит… – прислушавшись, разобрал я, ощущая лопатками пустоту. – Вообще уже… Вся жизнь прошла! Где моя жизнь?! Я ее не вижу! Не-ви-жу!!!

…Моисеевич открыл мне в пижаме и тапках:

– Принес? Та-а-ак, почита-а-аем. Сейча-а-ас. Проходи-и-и…

Началась моя электронная переписка с господином Пелимоденко.

«Уважаемый господин Пелимоденко, – набирал я на своем ноутбуке. – Не были бы Вы столь любезны сообщить мне Ваше имя и отчество для удобства моего к Вам обращения»… Далее излагался «расклад»: Ваше руководство – Аркадий Моисеевич – я – Аркадий Моисеевич – Ваше руководство – Вы, господин Пелимоденко – и наконец снова я, в полном Вашем, господин Пелимоденко, распоряжении… Одобренное Моисеевичем резюме прилагалось. «Уважаемый Арсений, – читал я встречное сообщение, – мы ищем кандидатуру на должность руководителя нашего филиала. Это должен быть не москвич, поскольку зарплата всего две тысячи долларов. Дополнительно – командировочные полторы тысячи долларов и трехкомнатная квартира в центре Тбилиси. После двухлетнего пребывания в Грузии – трудоустройство в головном офисе компании в Москве. Подключайтесь. Пелимоденко Л.Ю.» – «Уважаемый господин Пелимоденко Л.Ю.! Сообщите, что я должен делать, а заодно Ваше имя-отчество» – «Через неделю буду в Москве. Приезжайте. Будем решать на месте. Пелимоденко»… Вот оно что. Моисеевич не все мне сказал. Вот откуда это его: «Я уже стар для таких приключений»…

– Ты что, серьезно? – Лидия смотрела на меня, как на больного. – Какая Грузия? На меня можешь не рассчитывать. Я никуда не собираюсь.

– Поеду один, – медленно проговорил я…

Через неделю мы сходили с поезда на Белорусском вокзале.

Сидя в пустом переговорном кабинете, я все думал, как там Лидия, на лавочке в сквере… Проходившая по коридору дама в деловом-веселеньком, задержавшись в открытых дверях, секунду, не больше, разглядывала меня. Уставших, с поезда, нас с Лидией еще ожидал вечерний переезд в Калугу: родственники, посиделки. Главное, до всего этого дотянуть. А пока – пустой коридор за раскрытой дверью… Одиннадцать лет назад ожидавшая меня поездка в Штаты тяготила меня необычайно. Точно как теперь мысль о возможном пролете с Грузией.

– Главный задержал… – все та же дама в деловом-нескучном, войдя, закрыла за собой дверь. – Будем знакомиться. Лада Юрьевна.

Вникая в суть дела, я следил за полетом по моей визави белой бабочки, в которую, перебиваемое складывающейся тканью, превращалось то одно, то другое светлое пятно на ее блузке.

Собеседница выпрямилась.

– …В общих чертах, всё. Спрашивайте.

– Когда нужно быть на месте?

– Вчера. Как всегда.

– Понятно… У меня разрешительного штампа в паспорте нет. В принципе, сделать можно быстро… И потом – оформление на работу в Российской компании… И виза…

– Оформим быстро. Виза – прямо в аэропорту в Тбилиси. А с паспортом – это, наверное, важно вам. Нам все равно, есть штамп, нет штампа.

Дверь отворилась, вошел, по-видимому, кто-то большой. Может быть, главный.

– Вот, Константин Георгиевич… – показала на меня прежняя хозяйка положения. – Вот резюме.

– Сидите, сидите… – помахал, склонясь над листком, главный. – Да… заставить работать, это важно… Как, Лада, думаешь? Удастся? М-м?..

– Если мне удалось, то почему…

– …Ну, сравниваешь… Сколько у вас было людей в подчинении? – это ко мне.

– С полсотни.

– С полсотни… Мг, мг… – дочитав, он отодвинул стул и сел рядом со мной. – Вы в курсе? Лада, он в курсе?.. Региональный дистрибьюторский фарм-склад, пара «ПАЗиков» с компьютерами, вся территория Грузии, выписка накладных прямо на месте, в аптеках. Логистика, финансы, представительские функции. Главная задача – заставить местные кадры работать. До Лады у нас там были проблемы. Чуть вожжи ослабишь – стоп машина. Никто не работает, все родственников ведут устраивать. На провокации не поддаваться, в драку не лезть. Ну, что, не буду вам мешать.

«И как же вы справлялись?» – захотелось мне спросить, когда мы вновь остались одни. Она поняла:

– Метод один: увольнение. Немедленное. Безработица страшная. Проявите себя – речь пойдет уже не только о зарплате…

Лидия сидела там, где я ее оставил, на скамеечке в сквере, в той же позе. Повернув голову, взбодрившись, вопросительно улыбнулась мне навстречу: «Ну, что?».

– Ну, что… Дня три пройдет, пока всех посмотрят. Потом надо будет звонить. Может, снова ехать.

– А надо?

– Да вот не знаю… Оказывается, уже через неделю туда лететь. Как-то это все…

Она горячо принялась уговаривать меня отказаться.

 

 

***

 

 

Начавшие желтеть калужские скверы. Старенькая веранда-пристань на Оке. Устремленная в небо ракета «Восток», вызывающая здесь, над озером, бесконечно странное чувство: навязчивое желание, чтоб озеро было рекой… Церковный хлеб в ларьке у храма. Муравейник маршруток у рынка. Все, как один, распахнутые, с оторванной дверцей – обгорелые почтовые ящики в подъезде. Пьяный, через стены, ор соседей.

– Приземистый город Калуга, низкий… – обобщаю я увиденное за день.

– Ну, почему, – Ольга, жена брата Юрия, разливает по тарелкам, – есть большие дома. Не Москва, конечно…

– А младший?.. – возобновляя разговор, интересуется Лидия.

– Женька в автомастерские хотел, да не все так просто, всё ж под южными людьми. Возится помаленьку в гаражах, что-то там получает. Что-то обещают. У всех у них одно на уме: Москва. Да где на всех той Москвы…

Обедаем, не дождавшись старшего, Николая… Ева радостным лаем на весь подъезд извещает о своем и хозяина появлении. Шумно дыша, вбегает в комнату и, навострив длиннющие уши, врезается прямо в меня. В дверях вырастает племянник:

– Дядя Арсений! Тетя Лида!.. Да уж, такой у нас дружелюбный характер… главное, чтоб чужие так не считали. Ева, место!

После обеда рассматриваем фотографии. Николай с Евой на блокпосту. Николай с Евой на плацу. Николай с Евой в казарме.

– Это где?

– Недалеко от Грозного.

– Опять скоро?

– Что делать… Это ОМОН. Вообще, нормально. Главное, чтоб платили…

– Платят?

– Ну… Платят, да.

Вечером едем с Колей на драндулете (практически: кузов да шасси) за братом Юрием.

– Считай, даром взял, – комментирует Николай наши с ним подпрыгивания и сползания на поворотах. – Вернусь оттуда, доведу до ума. А целую брать – это мне лет пять без выходных, без проходных…

Возвращаемся втроем с Юрием за полночь.

– Я, когда, брат Арсений, на тепловозном проблемы начались, долго не думал: денег занял, аппарат купил и – в кабак. Спасибо, друг помог, устроил. Вот так. Восьмой год уже. Диски «минус» мне в Москве достают. Качество хорошее. А я ж и на гитаре, и на клавишах. Репертуар, сам слышал: от «Лесоповала» до Магомаева плюс вся малина московская. Голос пока при мне.

– И как ты все это помнишь… Я имею в виду слова.

– Это ты мне говоришь… Слышь, Коля, это мне кто говорит?.. Сам, небось, от Пушкина до Пастернака… да еще своих – немеряно… Когда книжку-то издашь?

– Да знаешь, Юр, в последнее время как-то не до стихов.

– Ну да, не до стихов?.. В Беларуси-то у вас порядок. Это тут… какие стихи… арматуро-бетонная проза!.. Слышь, ну где это видано, чтоб в центре старого русского города южные люди перестрелку вели!.. Не сейчас, да, Коль, согласен, но было ж! От пуль следы до сих пор на стенах. Вот кто это все опишет?.. Дороги – не знаешь, доедешь жив или нет… – подпрыгнув рядом со мной на заднем, глянул на меня Юрий извиняющимся взглядом. – У вас в Беларуси не дороги, а сказка…

Засидевшись далеко за полночь (в кои-то веки!) с родственниками, испытываем себя на алкогольную выносливость.

– Мы тут, брат Арсений, вроде как на вечном поселении. И не свалить никуда, и здесь – вроде и жизнь, а вроде и что-то другое. Не знаешь, как назвать…

– Арсения вон… – рассчитывая приподнять статус калужского житья-бытья, сообщила Лидия… – Грузией соблазняют, таблетки по аулам развозить.

– Трехкомнатная в центре Тбилиси, три с половиной штуки в месяц, через два года работа в Москве, – уравновесил я чаши весов.

Неподдельное изумление установилось на лицах Ольги и Юрия. С минуту все молчали.

– Лида, Сеня… там такой театр, в Тбилиси… – первой пришла в себя Ольга. – Такой климат… Фрукты… Гостеприимство…

– Там по-русски хоть кто-нибудь разговаривает?! – поняла Лидия, что промахнулась.

– Ой, ребята, вы что! Даже не думайте! Будете, как в раю! Я два года подряд там отдыхала! Как в раю!..

– Да-а, Арсений… – покачал головой брат. – Ну, давай. За ваше счастье!..

 

 

***

 

 

– Мне показалось, – госпожа Пелимоденко подняла на меня глаза, – вы в прошлый раз засомневались.

– Не предполагал, что так срочно. Пришлось думать, как дела сходу уладить.

– Уладили?

– Вроде бы… Ну, что, есть у меня шансы?..

– Шансы есть всегда, – усмехнулась госпожа Пелимоденко. – Скажите… А… Что такое «точка безубыточности»?

– В свое время на госэкзамене по научному коммунизму, – откинулся я на стуле, – меня погнали к карте и попросили показать Вьетнам.

– Ну, хорошо… Вы правы… Объем необходимой привлеченки, хотя бы, чем определяется?.. Поймите меня правильно, должна же я…

– Ну, мы как считали… например, оборачиваемость товара плюс дебиторки минус кредиторки – два месяца… тогда, чтоб держать склад, на каждые сто тысяч оборота в месяц при пятидесятипроцентной рентабельности ежемесячная закупка примерно шестьдесят семь тысяч… Шестьдесят семь на два месяца финансового цикла равно сто тридцать четыре тысячи. На сто тысяч оборота.

Она поводила карандашом по бумаге.

– Ладно, слушайте… Формально руководит директор. Местный. Человек клановый. Со своим кланом. В принципе, заменяем, но… квалифицированные грузинские специалисты сегодня все, вы знаете, где. При всем вашем понимании, кто всего лишь он и кто на самом деле вы, первым делом – установить дружеские отношения. Не создавая при этом дефицита управляемости. Никаких бань, никаких гостей. Дружить без обязательств. Дружба там рассматривается как скидка: нет скидки, ничего не купят. Чтобы закончить с дружбой: при приеме на работу чей-то друг должен оцениваться как отягчающее обстоятельство. Дальше… Дальше лучше записать…

Покачиваясь в кресле в полутемном вагоне ночной скоростной электрички Москва-Калуга, я весь, с головой, уже там… Вот прилетаю, схожу по трапу… Склад в пригороде: пыльный, пустой двор с приоткрытыми в какой-то цех железными воротами (воображение рисует все именно так), местное руководство (рубашка навыпуск, руки в карманах), трущееся у джипа, рассеянно поглядывающее в мою сторону… Квартира, трехкомнатный, с двумя санузлами, аквариум, подводная лодка, позволяющая на время отрешиться, перенестись в мир родной речи… Ни свет, ни заря – я, летящий в служебном авто по пустынной пылящей дороге. Выше, ниже – виноградники… Редкая вылазка к морю: останавливающееся, поднимающее пыль колесо. Моя, ступающая на землю нога. Море… Общая смутная картина бесконечных повседневных разборок с колоритными лицами одной масти, одной мимики. Самообладание, почти помимо моей воли, самой перманентностью ситуации, развивающееся во мне до уровня выше критического… Это уже не я… «Не я»… бесцельно подводящий ладонь под сидящую на цветке большекрылую белую бабочку: четыре красных пятна на крыльях… «Не я», улыбаясь, наблюдающий за неторопливым, планирующим полетом вспорхнувшего красавца, поднимающегося выше и выше на фоне размытых на заднем плане гор… Если б не эти красные пятна – была б мнемозина… если б не этот размах крыла (куда вам, боярышницы, капустницы, самки лимонницы и белянки!)… Кормовое растение – очиток. Заячья капуста…

Светлые своды высоченного храма. Прибранный сквер, дорожка к площадке над Окой. Золотая калужская осень, раскинувшаяся перед глазами на том берегу, склонившаяся над нашими головами на этом.

Лидия расплакалась…

– Я так больше не выдержу, между небом и землей, – говорю я, смотря за реку. – Не выдержу.

– А там выдержишь?

– Другого выхода нет, пойми. В конце концов, не сам же я по себе – цель…

Уже дома, отдав по месту жительства паспорт, все три недели, пока делали разрешительный штамп, я провел как на иголках, по нескольку раз на дню проверяя электронную почту.

Именно в эти недели началась «винно-минеральная война» России с Грузией.

– Ну, что… – ближе к Новому году пропел Моисеевич в трубку. – В рубашке ты, Арсений, родился.

– Я думаю, все ненадолго… – еще цеплялся я за соломинку. – Просто затянулось у них там в Москве с решением, скоро, я думаю, позовут.

– Ну-ну… – помолчав в трубке, проскрипел старый мудрый еврей. – Не угадал я… Попомни мои слова: «Боржоми» и «Цинандали» – цветочки…

На протяжении трех лет вслед за тем все мы наблюдали ягодки…

 

 

***

 

 

Почему мне были посланы эти два «приглашения к путешествию»: за океан и в горную местность? Почему само приходило, само уходило? Почему сразу же после каждого из них, этих «предложений», все настолько, до неузнаваемости, в моей жизни менялось? Неужели так мало зависит от нас, от нас самих? Неужели всё только – от того, когда и где мы родились? Когда и куда эмигрировали? Или не эмигрировали.

Человек за океаном может оказаться ближе к истине на основании того простого факта, что, чем больше вокруг тебя твоего личного пространства (там его – хоть отбавляй), тем вероятнее неведомая цель. Не достижение этой цели, а само ее появление. У каждого она своя. В «свободном» мире легче разлетаться в разные стороны, наподобие звезд. Вениамин Карлович и Аркадий Моисеевич на сегодня: Стэнфорд и Иерусалим…

– Ой, смотри! – Лидия указала на нежно-кремовый цветок гладиолуса сорта «Майя Плисецкая». – У нас будет бабочка…

Позавчера наш друг-ботаник преподнес Лидии набор редких, непростых гладиолусов. Подойдя теперь к подоконнику с вазой, я вместе с Лидией наблюдал зеленоватое существо, жеманно извивавшееся в мудрено-завитой чашечке цветка…

Лидия ушла готовить ужин, а я, глядя на то, как работают зеленые челюсти-рожки, обкусывающие корм, все вспоминал давние мои беседы с Вениамином Карловичем… Всплыл в голове и куда более поздний разговор с Моисеевичем в подвале, это вырвавшееся у меня, не расслышанное им: «Окуклиться не боитесь?»…

Утром, распахнув шторы, выставляя вазу с цветами на подоконник, неосторожно ее тряхнув, я услышал глухой мимолетный звук, но на подоконнике ничего не обнаружил.

– А где наша гусеница?.. – полчаса спустя услышал я Лидин голос.

– Я наверное… – начало до меня доходить… – возможно, когда вазу ставил, стряхнул ее в воду… Ну что, там?

– Не будет у нас бабочки… – выловив из вазы зеленоватое мертвое тельце, вздохнула Лидия…

Неясное беспокойство овладело мной ближе к полудню. Слоняясь по квартире, я не понимал, что ищу… что мне нужно…

Забравшись в кладовку, потянув на себя какой-то пакет сверху, я не сразу понял, что произошло… За шумом воды на кухне Лидия, кажется, ничего не услышала…

Под грудой высыпавшихся на меня из пакета шмоток я сидел на полу в кладовой, держа в руках невесть откуда вывалившийся, зажатый теперь между стеной и полкой, перекошенный чемодан. Осторожно отщелкнув замки, приподняв крышку, вытянув шею, заглянул внутрь… Сверху лежали: мой старый «Определитель бабочек» и мои «Путевые заметки», которые я набросал сразу же по возвращении из Калуги, три года назад, в те несколько месяцев, что был вообще без работы. Набросал и, убрав с глаз подальше, больше не возвращался к ним, к этой своей попытке ухватить мир, неосторожно наблюдавший за мной, подкрадывающимся к мотыльку…

В «Определителе бабочек» – сложенная вдвое, не знакомая мне газетная вырезка: «…в результате установив, что же скрывается под именем метаморфоза: содержимое куколки становится жидким и внутренние органы будущей бабочки формируются заново». Я перечел фразу.

Какое-то время спустя Лидия застала меня в кладовке сидящим на полу под тряпьем: портя глаза в лившемся с потолка тусклом свете сорокаваттной лампочки, время от времени перелистывая рукопись, лежавшую передо мной на чемодане, я долго не замечал ее, стоящую в дверях кладовой.