Том 3. Повести и рассказы ⋆ Страница 4 из 12 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 3. Повести и рассказы

Правду говорить легко и приятно

 

 

 

 

Помню его всегда одинаковым: седовласым, лысоватым, краснолицым, со съехавшим с вертикали носом, в этом неизменном плаще болотного цвета, в светло-зеленых спортивных штанах. Без возраста.

Такого трудно не то что любить – такому трудно сочувствовать. В крайнем случае, можно какое-то время смиряться с его пребыванием рядом, пользоваться им и всем, что он может дать, с тем, чтобы непременно потом расстаться, наглухо, навсегда отгородиться от этого сырого, подвального голоса, от этого нескончаемого его нытья по любому поводу. Будь он энергетическим вампиром, легко пошел бы наверх по трупам своих замученных жертв. Но все было ровно наоборот: каждый, кто по-настоящему пожелал бы, мог вытереть о него ноги.

На первом курсе, на первой в моей жизни картошке, поутру он выводил нашу группу к краю поднимавшегося в небеса поля и встречал нас ближе к обеду уже по ту сторону небосклона, внизу, у дальнего леса. Группа невероятно растягивалась… Деревенские, после армии и подготовительного отделения, парни, первыми достигавшие «берега», успевали всхрапнуть, пока отставшие городские, шатаясь, добредали каждый по своей борозде до спасительного края. Тогда он прекращал эти свои, на фоне деревьев, туда-сюда, руки за спину, проходы и заворачивал всех обратно в поле. Отлежавшиеся деревенские переходили на новые борозды и, казалось, не спеша начинали перебирать руками, зависнув в известных позах над распаханною землей. Когда же мы, столичные, с громом и молнией в поясницах, через минуту-другую на полусогнутых выходили на исходную, деревенских мы видели уже далеко впереди.

На «Зеленого» ничто не действовало. Он выполнял свои руководящие обязанности с невозмутимостью автомата. Ровно в шесть утра дежурный по кухне начинал чистить картошку, ровно в восемь – дурацкое утреннее построение на краю заиндевелого поля, ровно час – на обед с переездами, ровно с заходом солнца – отбой. За месяц каждый из нас, включая девиц, ежедневно убирая по тонне-двести картофеля (при солдатской норме, кажется, в тонну), заработал на борозде невероятные для середины семидесятых девяносто рэ. Похудевший на десять кило, вернувшийся с каторги, дома я в один присест схавал шесть огромных бутербродов с маслом, наминая свежайший батон и ртом и пальцами, и меня до утра рвало желчью.

«Картофельный вождь» – нудно гундящий, вечно командующий препод кафедры физвоспитания: и в страшном сне не приснится. А вот поди ж ты…

Сама по себе кафедра была заслуженная: среди столичных ВУЗов мы прочно держали первое место по стрельбе и настольному теннису и второе по прыжкам и спринтерскому бегу, и даже обыграли однажды ИФК в ленинской эстафете по городу. У нас у единственных был свой роскошный тир и зимний манеж с ямой для прыжков и пыльными резиновыми беговыми дорожками. Все прыгуны и спринтеры зимой паслись у нас. Специально «Зеленый» ко мне не подкатывался, просто просил выступить на межвузовских Спартакиадах. Вспоминая былые свои навыки (легкую атлетику я бросил в десятом классе из-за травмы), я пару недель перед стартом легко тренировался и радовал «Зеленого», регулярно попадая в финал на стометровке. Видя, как нелегко мне это дается, прыгать он меня даже не уговаривал. Так мы и жили три года…

– С твоей склонностью к аналитическому мышлению, – на предпоследнем курсе сказал Зеленый этим своим нудно-певучим баритоном, – ты, Федор, мог бы стать хорошим тренером.

– Почему тренером? – спросил я.

– Да слышал я, как ты нашему Станиславу подсказывал по ходу дела на последней Спартакиаде. Парень под твоим руководством к шестой попытке полметра прибавил.

– Просто управляемость у человека хорошая. А есть же такие дубы…

– Вот-вот. Я и говорю. Иди-ка ты ко мне в науку.

Наука у Зеленого действительно была. Небольшая сколоченная им бригада преподов-физкультурников вместе с тренерами пасущихся в нашем манеже прыгунов и спринтеров доводила до ума не совсем обычную методику тренировки.

– Подумай, Федор. Оставим тебя на кафедре. Года в три — в четыре ты с твоей головой диссертацию сделаешь.

– Зенон Владленович, каких наук?

– Что «каких наук»?.. Педагогических, разумеется. Ну, сдашь теорию физвоспитания дополнительно, я помогу, ничего сложного. Подумай. А мне твоя голова ой как сгодилась бы…

Тут и без того… Шесть лет непрерывной скоростной работы, многоскоков, круговой тренировки, штанги на плечах – все это еще отзывалось в моем теле потерянным раем… А тут эти уговоры…

Сошлись на том, что до весны на полгода я сажусь в библиотеку, собираю все, что есть на сегодня по развитию скоростно-силовых качеств, и делаю обзор… А там видно будет.

Снова я погрузился в мир мышечных переживаний. «Растение – лист, животное – мышца, человек – мозг»… Мозг в прыжке… Мозг стартующий… Мозг под штангой… Мозг – там, за предельным напряжением, на изнанке мышечной радости, на полплеча впереди соперника в финишном створе…

Обзор мой Зеленому приглянулся. Я там, помимо литературы, изложил кое-какие свои собственные соображения насчет… Ну, это не важно. Короче, предложил он мне выступить с уже набранным его группой материалом на Всесоюзной конференции по студенческому научно-техническому творчеству. Материал не мой, но группе уже «пора прозвучать».

Так ранним апрельским утром я оказался в столице «рiдной» Украины, на совершенно пустом Крещатике.

Василиса все время отставала. Обернувшись, я увидел, как она, стоя в разметанных по Крещатику утренних пыльных лучах, обращается к дворничихе, как та пожимает в ответ плечами, продолжая разметать своею метлой солнечный воздух с Василисою в центре.

– Никогда не поверю, – сказала Василиса, догоняя меня, – чтобы дворник не знал улиц.

К следующему блюстителю городской чистоты обращался уже я, на украинском… Поселили нас в полупустой перед Майскими общаге. Оккупировав комнату, я первым делом достал из сумки проектор, установил слайды и сел повторять доклад. Весь этот устроенный Зеленым из научного мероприятия идиотизм, когда назубок надо знать текст, гипнотизировать аудиторию голосом и артистизмом, короче, делать что угодно, только чтобы диплом мероприятия оказался именно у нас, и утомлял и подстегивал: я опять соревновался, опять всем, и прежде всего себе самому, что-то доказывал. Там, впереди, опять маячило подобие пьедестала… Поскребшись в дверь, Василиса пробралась в комнату, села на застеленную кровать, наблюдая за тем, как я, уставившись в тусклое изображение на стене, шевелю губами. Сидела тихо, но все равно отвлекало.

– В нашей комнате, – сообщила она, когда я наконец выключил проектор, – шесть человек, а у вас пусто.

«Напьюсь, – почему-то подумал я. – После завтрашнего выступления напьюсь».

Она поднялась и сомнамбулой вышла.

Назавтра я, стоя за трибуной с длиннющей указкой («Указка – в левой! Смотреть в зал!» – Зеленый), излагал артистическим тенором («Громче! Внятней!») конструктивные особенности заменяющих штангу устройств, позволяющих в тренировках спринтерам и прыгунам разгрузить позвоночник («Подчеркнуть: 90% прыгунов страдает травматическим радикулитом!») и, в качестве апофеоза, демонстрировал модель изобретения, облегчающего вес спортсмена и позволяющего спринтерам на дистанции преодолевать скоростной барьер («Сразу же по окончании доклада упаковать в сумку и не показывать ни под каким предлогом! Беречь, как зеницу ока!»)…

Когда я замолчал, в зале стояла полная тишина. Такого напора от представителя ВУЗа, до сих пор не выдающегося в плане научно-технического творчества, никто, видно, не ожидал. Указка в левой. Дикция четкая. Ни запинки в изложении десятиминутного текста с «очередями» сложных терминов, неожиданных в данной тематике. О полуфантастической сути изобретений и говорить нечего… В общем, я спускался с трибуны, как бог с Олимпа.

– Ну всё… – уже шептала мне в ухо Василиса. – Теперь меня в моей секции точно зарежут…

Она оказалась права ровно наполовину.

Стояла полноценная южная весна. София сверкала куполами за версту. Осененный крестом, глубоко внизу блестел Днепр, по мосту с берега на берег перебирались голубенькие цепочки вагонов. В Лавре ноги сами несли под уклон по деревянным настилам: на мгновение зависая над Святыми мощами, по инерции ты уже оказывался под землей…

– Ты бы хотел… – в глиняной сырости перед кельей начала пригнувшая голову Василиса и осеклась…

Коротенькие троллейбусы жучками расползались по городу, покрытому молодой, но уже буйной зеленью каштанов.

– Ну, куда: в зоопарк или на метро кататься? – спросила Василиса.

– Портвейн будешь?

– Буду.

Только с полбутылки меня отпустило. Я сидел на подоконнике в общаге и смотрел вниз, на проходившую прямо под нами ночную репетицию Первомайского физкультурного парада. Потом я встал с бутылкою в полный рост и обратился к марширующим с приветственной речью. Девчонки стаскивали меня с окна…

Проводив меня в номер, Василиса, не уходя, наблюдала за моим неторопливым, подробным разоблачением. Уже под одеялом, в одних трусах, я оторвал голову от подушки, встал, оделся, и мы пошли «проветриться». По ходу Василиса поливала мне голову чистой газировкой из автоматов. Сидели на какой-то автобусной станции, было тепло. Возвращались по трамвайным путям, она – по рельсу, я – поддерживая ее за вытянутую руку…

Этого не могло быть, но это было: открытая посреди ночи кафешка и музыка внутри. Обнявшись, мы топтались у эстрады. Ни одного свободного места за столиками, и мы на виду. Мои руки, обхватившие ее, довольно сильно перекрещивались: настолько там было тонко, под ними.

– Знаешь, – посреди танца сказала она, – что мне все это напоминает?

– Что? Что «это»?

– Ну, это все, – она обвела рукой полный люда и одновременно тихий (казалось: только музыка) зал. – Сейчас выйдет поэт и завоет: «А сегодня – мы мотоциклисты…» Помнишь?..

– Все эти, – отозвался я наконец, ощупывая ей спину, – по десять раз подряд: «Любишь?.. Люблю…»

– Согласна, – ответила она не то на мои слова, не то на действия.

– Самое лучшее, что там есть, в этом фильме, – продолжил я, – это предложение говорить друг другу только правду.

– «Правду говорить легко и приятно»… – подняла она на меня глаза…

Ее предсказание сбылось наполовину: прокатили и ее, и меня. Никакого диплома лауреата… Только – Василиса в соседнем с моим кресле разбегающегося, поднимающегося «Ан-24»…

 

 

***

 

 

– Я, Зенон Владленович, на роль трибуна, видно, не подхожу, – заключил я свой горестный рассказ. – И вообще все это не мое…

– Кто же тогда подходит, если ты не подходишь… Нет, тут другое, я чувствую. Тут их задело. Тут их задело… Ты эти свои похоронные настроения оставь, пожалуйста. Если б я не слышал, как ты докладываешься… «Не мое»… А что твое? Учителем в сельскую местность? Ну, хорошо, не в сельскую…

– Ты, Федор, – подхватил Потрошков, главный помощник Зеленого, – теперь битый, а за одного битого, сам знаешь…

Мы вышли с Потрошковым на воздух.

– Через годик-полтора мне на этом материале защищаться, – продолжил Потрошков, – так что давай-ка мы с тобой присядем, и ты подробно изложишь, как все прошло, какие вопросы задавали и все такое…

Я изложил.

– Значит, полная тишина и ни одного вопроса?.. Да, материал еще тот… Ты понимаешь, что это мой материал?

– А чей же еще? – быстро ответил я, успокаивая.

– Нет, ты не понял, ты здесь вообще ни при чем. Это материал мой, а не Владленовича.

– Так он же уже давно защищенный, – удивился я.

– Ты производишь приятное впечатление, – сказал Потрошков. – На людей. Материал такой, что надо сразу определяться, где чье. В науке главное – приоритет. Всё рано или поздно откроют, важно – кто именно. Да, Владленович доцент, мой руководитель… Но почему так должно быть всегда? Ну, сам подумай…

Странный этот разговор, в общем-то ни о чем, по крайней мере, впрямую меня не касавшийся, оставил у меня двойственное впечатление. С одной стороны, льстило внимание ко мне еще одного препода, с другой – я достаточно ясно осознал беспокоящий Потрошкова момент, сводившийся к тому, кто же с этим полученным материалом будет править окончательный бал в своей докторской. Приоритет Зеленого во всем этом деле, прежде всего в идейном и организаторском плане, был для меня бесспорен, но я также осознавал и определенную правоту Потрошкова, более кого бы то ни было причастного к реализации всех этих идей, к доведению изобретений до ума, к их испытанию и внедрению в тренировочный процесс…

Поразмышляв над ситуацией, я решил ни во что не вмешиваться, всех слушать, со всеми соглашаться и думать, главным образом, о самом деле, о доходившем на плите пироге, а не о его назревавшей дележке. Тайно льстило понимание того, что, пожелай я – заварилась бы каша. Но вызывавшая у меня самоуважение моя позиция невмешательства была прочна.

Последнюю институтскую осень я проводил с Василисою в городских парках, последнюю зиму – с Зеленым и Потрошковым в манеже.

– Папа хочет, чтобы ты остался на кафедре, – сказала Василиса во время одной из наших зимних прогулок. – Он хорошо о тебе отзывается.

Не без мазохистского удовольствия вслушиваясь в это посасывание у себя под ложечкой, я отозвался так, словно давно уже знал, кто ее отец:

– Я тоже о нем наилучшего мнения. Я понимаю, тебе с ним нелегко, эти его…

Я запнулся, не находя слов, придумывая, как бы помягче обрисовать занудство Зеленого, его пессимизм, придирчивость и повальное недоверие к окружающим (отсюда я потом перешел бы к гораздо большему, к тому, рядом с чем все это не важно)…

– Мне с ним легко, с чего ты взял, – перебила Василиса. – Он говорит, что ты его понимаешь и что ему ты нужен больше, чем Зенону…

– Скажи, – поддержал я разговор, не давая ходу своему повторному изумлению, – скажи… а ваши разные фамилии – это…

– У меня двойная фамилия, – вновь перебила она.

– М-м… – протянул я, как будто что-нибудь понял…

«Значит, у наших детей будет тройная?..» – мелькнуло у меня в голове… Это первое наше объятие в южном кафе, ощущение ее невероятной тонкости под руками, вызывавшее приливы энтузиазма небесной природы, длилось, не прерываясь, затягивало все глубже, туда, где уже стояло все ее тепло, все… и весь рельеф, тоже… Погружаясь, я уже не мог выйти оттуда с головой, целиком… я полагал, что понимаю наркоманов… Вот тебе и «говорить друг другу правду». Правда – то, что сказано, или – всё?

Почему-то сегодня не хотелось домой. Я пошел к Славке, школьному другу, в последнее время зацикленному на магнитофонах (со слов Славки, дядька его был спецом по прослушке в соответствующем ведомстве). Утолив на кухне молодой вечный голод голубцами, оставленными Славке ушедшей на дежурство матерью, мы врубили «Битлов». Первые ходившие по городу невнятные записи с исчезавшим порой и выныривавшим, как из проруби, звуком… Славка, краснея, делая вид, что подстраивает, начинал мучить гитару. Я, снисходительный к его псевдоигре, вооружившись кастрюлями, вел ритм. Парой помойных котов мы орали, пока в стену не начинали групать… Остывая, мы вспоминали школу, обсуждали жизнь. В Славкином институте не было военной кафедры, армия уже светила ему прямо в глаза, и он всерьез подумывал о том, чтобы выпить селитры: гастрит пугал меньше. Я отговаривал. С моим будущим все было в порядке, и Славка честно и прямо мне завидовал…

– Федор, выйдем, – сказал Зеленый, – есть разговор.

Накинув пальто, я поплелся за ним во двор. Все его разговоры давно были известны: очередные козни, людская неблагодарность, пора все бросать к чертовой матери.

– Я устал, – гундел Зеленый, расхаживая передо мной по снегу в плаще, зеленых штанах, кроссовках и с цыгаркой в руке, – я уже не знаю, что делать.

– Да плюньте вы, Зенон Владленович, на все, – озвучил я свою партию. – От всего этого только гипертония, гастрит и сахарный диабет, толку ведь все равно никакого.

– Нет, ну так прокатить меня с аспирантом! Третий год обещают. Прихожу, смотрю прямо в глаза: это же ваши были слова! Ну, и что?.. В общем, Федор, хватит. Я здесь половину своего здоровья оставил, не хватало еще, чтобы и ты тоже. Я тебя в этот гадюшник не пущу. Как ты смотришь на то, чтобы…

Похоже, над моим будущим начинало капать. Предстояло на общих основаниях ломиться в Университетскую аспирантуру. С экзаменом по специальности человек Зеленого поможет, а остальное зависит уже целиком от меня.

– А в нашу никак? – спросил я. – В нашу аспирантуру?.. И на кафедре остаться тоже?..

Зеленый затянулся поглубже, выдержал паузу.

– Против меня, Федор, здесь чуть ли не заговор зреет. Не хочу, чтобы ты был втянут во все это. Ты меня понимаешь?

Я понимал Зеленого. Понимал Потрошкова. И себя тоже. Понимал. Этот свой холодок под лопаткой от мысли, что пролечу со всеми кафедрами и аспирантурами. Уже почти пролетел. Специальность, на какую следовало ломиться, – один из современных разделов физики, а я синхрофазотрон с ядерным реактором путаю.

Наутро я стоял на том же месте во дворе, но уже с Потрошковым.

– Мне здесь нужны свои люди, – рассматривая голые ветки деревьев, говорил мой будущий тесть, – так что, Федор, подумай. Я понимаю: ты с физикой «на ты», читал твой обзор… Но, может, не стоит принимать скоропалительных решений?

– Если я не поступлю… – прочистив горло, начал я, – тогда…

– Ты поступишь, – перебил он меня на полуслове. – А впрочем, как знаешь… Я не настаиваю. Переходить дорогу будущим Нобелевским лауреатам, – он криво усмехнулся, – в мои планы не входит…

– Ты тоже считаешь, – вечером того же дня спросил я у Василисы, – что я должен остаться?

– Смотря где… – пропела она, уже млея у меня в руках… Очнулась: – Я считаю, каждый сам должен решать. Где ему быть, с кем. Имеющий глаза да видит, имеющий уши да слышит, как говорит мой отец.

– А что он еще говорит? Например, обо мне? О том, как мне быть?

– Я уже сказала. Не мое дело. Вот если я тебя с кем увижу, с какой-нибудь… Или узнаю… Тогда – мое…

– И что ты предпримешь?

– Значит, ты уже допускаешь?.. Допускаешь, да?

– Допускаю… – прислушиваясь, начинал я себя терять в этом случайно возникшем на нашем пути весеннем подъезде… – Допускаю… А ты?..

– Пусти…

– Правда?.. Пустить?

– Нет. Да. Но ты же знаешь…

Потрошков оказался пророком: я поступил. Хотя долго не мог в это поверить. И решила все не специальность, а английский, с которым у университетских почему-то были проблемы. Человек Зеленого сосватал меня боссу лазерщиков. Оказавшись в группе, возившейся с голографией, через полгода я поймал себя на том, насколько быстро и как далеко унесло меня от моего ВУЗа, от нытья Зеленого, от надуманных проблем и тайных разборок. Конечно. Конечно: я был ему благодарен. То, что сейчас происходило со мной, все эти положительные изменения в моем сознании, погружение в настоящие умственные глубины, туда, ко взгляду на мир «через» интерференцию, когерентность – во всем этом было и его участие в моей судьбе, его благородство. Я не допускал мысли о том, что, не будучи во мне уверенным, он избавился от меня. Я считал: когда он говорит, что двинул меня куда повыше, полагая, что мой уровень – там, а не здесь, он говорит правду.

У Славки появилась девица. Внешне не уступавшая Василисе. Втроем мы ходили к нему в больницу (он все-таки выпил селитры). В одно из таких посещений он незаметно сунул мне под одеялом записку с расписанием ближайших дежурств его матери и ключ от своей квартиры.

Два года, последовавшие за этим, я и сейчас считаю чем-то в моей жизни исключительным: безоблачная, залитая ровным солнечным светом полоса сплошной безответственности.

 

 

***

 

 

На исходе аспирантуры тени прошлого потревожили меня: голос Зеленого в трубке плавал, как завывания Вельзевула в пещере.

– Федор, я пропал, – первое, что я от него услышал при встрече.

Все развивалось, как по сценарию: антагонизм между «учителем» и «учеником», между Зеленым и Потрошковым, достиг предела. Накануне апробации своей кандидатской Потрошков отказался считать Зеленого руководителем. Большинство на кафедре встало на сторону Потрошкова… Не выдержав, Зеленый прямо в кабинете при свидетелях (двух преподах) заявил заведующему кафедры, что педагогический эксперимент в диссертации Потрошкова сфальсифицирован.

– Дурак, зачем я это сделал?.. – дымя, он посматривал на меня, как будто я мог знать, зачем.

– И что теперь? – спросил я.

– А теперь, Федя, меня через месяц с треском выпрут. За клевету. Двадцать лет работы коту под хвост. Ладно, где-нибудь устроюсь, но с наукой… сам понимаешь.

– Почему через месяц?

– Вот за этим я тебя и позвал, – он затушил цыгарку. – Федор, я тебя никогда ни о чем не просил. («Разве?» – подумал я, ожидая сверхнеприятной просьбы). Никогда ни о чем. Но я пропал, понимаешь? Через месяц очередное заседание кафедры. Завкафедры… они все на его стороне… завкафедры мне сказал: если я не возьму своих слов обратно, на следующем заседании он поставит вопрос.

– А если возьмете?

– Как ты себе это представляешь?.. То есть дело не в том, как это сделать, поверь, если б это спасало, я бы на это пошел. Сейчас я бы уже на все пошел. Дело в том, что и так и эдак – результат один. Только так – просто выпрут, а так – сперва ноги вытрут. О меня. Все кому не лень. В общем, Федор…

Он замолчал, и я почувствовал: он не верит в то, что я могу помочь. Не верит уже ни во что.

– Что надо делать? – спросил я.

– Я просто прошу, решение за тобой. Если откажешься, я пойму…

– Зенон Владленович, я слушаю.

– Как ты понимаешь, никакого педэксперимента не было и быть не могло.

– Это почему?

– Главное в подобных работах – само изобретение, сам новый метод, и с этим все в порядке. За это я головой ручаюсь. Нужные биомеханические характеристики достигнуты, все функциональные параметры спринтеров и прыгунов развиваются со страшной силой. Что я тебе рассказываю, ты сам все прекрасно видел. Короче: бери и работай, бей рекорды. Если бы это была работа по физиологии спорта, по биологии (а это и есть на самом деле чисто биологическая работа!), для защиты всего этого было бы – с головой! Вот так! Но этот господин и биология – две вещи несовместные… соответствующее образование нужно, как у меня… и соответствующий Совет по защите… А раз работа педагогическая, необходим, помимо прочего, педагогический эксперимент. Берутся две группы, опытная и контрольная, одна группа использует в тренировках новый метод, другая нет, потом сравниваются результаты… Почему эксперимента не могло быть?.. Ты представь: у него в диссертации две группы пятнадцатилетних подростков. Несколько месяцев подряд трижды в неделю все двадцать человек из опытной группы должны быть в одно и то же время в одном и том же месте. Да это просто собрать людей, тренирующихся у разных тренеров в разное время, учащихся в разные смены – и то невозможно.

– Почему в одно и то же время? А что, они не могли приходить в разное время, кто когда может?

– Так, Федор, в том-то и дело, у него написано: с десяти до двенадцати. Там точное расписание приведено и, главное, большинство испытуемых – из спортинтерната. Понимаешь: из одного класса куча людей. Как можно сидеть в первую смену в классе и одновременно тренироваться на «Трудовых резервах», где эксперимент проходил? А?.. Федор, у меня нет выхода…

От меня требовалось «не много»: объезжая бывших участников «эксперимента», собрать данные, подтверждающие их неучастие ни в каких исследованиях. Идеально было бы – их расписки. А так – все, что можно, любая информация в любом виде. Все, что Зеленый потом сможет обменять на снятие с него всех обвинений: он не помешает Потрошкову защищаться, а его оставят на кафедре и в покое.

День был безнадежно испорчен, нечего и говорить. Мое участие и мое неучастие в этом деле – одно было хуже другого. Самоустранение отдавало неблагодарностью. Ввязаться же во все это – навлечь на свою голову бог знает что. Впервые в жизни я был поставлен перед моральным выбором в чистом виде, то есть попал в ситуацию, при которой интересы людские, в том числе мои собственные, должны отойти на второй план, уступив авансцену интересам… чьим?.. Ничьим. Не должно быть ничьих интересов – вот что я чувствовал, пытаясь объять создавшееся положение. Взять хотя бы Монтекки и Капулетти… Отстраненно-оценивающий взгляд Василисы возник в пустоте («Имеющий уши да слышит, имеющий глаза да видит…»). Я вспомнил преподов с кафедры физвоспитания («Все они на его стороне…»). В голове у меня прозвучало Потрошковское: «Мне здесь нужны свои люди», потом – это, Зеленого: «Сперва ноги вытрут все, кому не лень»… Вокруг меня понемногу образовывалось пространство, пропитанное голосами, взорами, общим неясным движением, в котором что-то побеждало, что-то уступало, сникая, что-то к чему-то неотступно вело…

Проветриваясь, я не спеша шагал от остановки к Славкиному дому.

Наяривали котлеты мы молча, а после я все ему рассказал. Как настоящему другу.

– Ты говорил, дядька твой с магнитофонами связан, ты можешь достать диктофон? – спросил я Славку.

– Да не вопрос, – ответил мой друг. – Скажу, что мне для себя надо. Надолго?

– Недели на две-три.

– Через пару дней будет.

Эта пара дней ушла у меня вот на что. В нашей группе лазерщиков был помешанный на фотографии инженер Терёхин, у которого была настоящая «Лейка» и который выше всех остальных человеческих чувств ставил чувство локтя. А так как был я всего-то на пару лет его моложе и с локтем все у меня было в порядке, он согласился прогуляться со мной и со своей «Лейкой» до спортинтерната и обратно.

– Что будем снимать?

– Классный журнал.

– Порнографию, что ли?..

– Классный журнал: Иванов, Петров, Сидоров… двойки, тройки, четверки…

– А-а-а… – протянул Терёхин.

– Ты подожди пока… И аппарат пока спрячь… – я приоткрыл дверь директорского кабинета.

– Вы ко мне? – поинтересовался хозяин кабинета, оторвавшись от толстенной папки с каким-то отчетом. – По какому вопросу?

– Видите ли, – начал я, – наши статистические исследования призваны доказать… вернее, опровергнуть существующее представление о спортсменах как о людях с… как бы это сказать… в общем, то, что в спорт идут, мягко выражаясь, только люди средних умственных способностей, с нашей точки зрения, не соответствует действительности. Достаточно вспомнить такие имена, как… – я перечислил. – Из стен вашего уважаемого заведения вышли, например… – я назвал директору лучших его учеников. – Но дело не в отдельных выдающихся личностях, а в статистическом анализе, в выявлении общих закономерностей. В связи с чем мы и проводим нашу работу, сравниваем успеваемость спортсменов и не-спортсменов в школе, ВУЗах и затем – их успехи в последующей профессиональной деятельности. У меня к вам просьба: не могли бы мы получить данные об успеваемости ребят такого-то года рождения с тем, чтобы провести сравнительный анализ с группой школьников не-спортсменов?

– Почему именно этого года рождения? – спросил директор.

– Так мы уже начали с не-спортсменов, у нас уже есть данные на группу школьников именно этого года.

– Ну, пойдем. Что вам конкретно надо?..

Директор оставил нас наедине с журналами. Терёхин, достав аппарат, щелкал. Я, вспоминая соответствующие кадры из «Щит и меч», быстро переворачивал страницы…

Потом мы вместе зашли попрощаться. Стояли с директором в его кабинете, обсуждая возросшие в юношеском спорте нагрузки, отражающиеся на успеваемости по общешкольным предметам, и успокаивая его тем, что в обычных школах и институтах частенько – ни нагрузок, ни успеваемости, а также тем, что у того, кто успешно справляется с нагрузками физическими, больше шансов справиться и с любыми другими.

– Так ведь, Василий? – обратился я к Терёхину.

Пожав руку директору, распрощавшись, мы вышли на воздух.

– Какой я тебе Василий? – спросил Терёхин.

– Извини, Гена, – пробормотал я на крыльце, уставившись перед собой и мало что видя.

Назавтра, изучая отпечатанные снимки, я вычислил восьмерых членов экспериментальной Потрошковской группы, регулярно получавших оценки на уроках, совпадавших по времени с опытами, проводившимися на «Трудовых резервах». Прежде всего, это много значило лично для меня. Аргументы – одно, а факты – другое. Итак, мой будущий тесть строил свои отношения с реальностью просто. Конечно, не он один и не он первый. Но этой своей простотой топтать основателя дела, фактически выживать того из построенного им здания выпало именно ему.

Из двадцати человек, якобы применявших в тренировках метод Зеленого-Потрошкова, добрая половина ничего не применяла. Хорошенькое начало… Это, правда, еще не все доказательство: могло что-то быть и не в эти часы. Просто взял, написал: «С десяти до двенадцати», а ходить могли, как бог на душу положит. Однако с десяти до двенадцати уже в половине случаев не проходит, уже есть вопросы, это ясно.

Я набрал Зеленого:

– Зенон Владленович, давайте еще раз уточним: могли парни на опыты ходить в другое время?..

В трубке на том конце молчали, Зеленый переваривал первый мой отклик на свое предложение.

– Федор, ходить мог кто угодно и куда угодно, – наконец прозвучало в трубке, – только не парни на опыты. Почему с десяти до двенадцати и почему именно в эти дни, три раза в неделю? Да потому, что у него форточка утром в эти дни была, у этого господина, а потом – занятия. Это же легко доказать, доказательство в виде сетки занятий уже у меня. По вечерам там уже не до пацанов было, помнишь, какая очередь к нам была еще при тебе? А после тебя там уже расписание висело на мастеров и кандидатов в мастера. Так что ни о каком другом времени говорить не приходится.

Он замолчал, видно, надеясь, что я сам что-нибудь ему сообщу… Интересуюсь же я вот зачем-то… Но я, попрощавшись, повесил трубку.

– Славка, что с диктофоном? – набрав другой номер, прокричал я в потрескивавший в трубке эфир.

В ответ внутри что-то проквакало.

Через полчаса я был у него дома.

– Да дядька, понимаешь, в командировке, – ответствовал мой друг, так же, как я с Зеленым, не развивая эту тему самостоятельно.

– Так когда? К понедельнику-то хоть будет диктофон? (В понедельник на все про все оставалось три недели).

– Будет… – покраснел Славка.

Позвонив вечером, Василиса позвала на прогулку.

– Отец удивляется: ты за два года ни разу на кафедру не зашел, не позвонил… Скоро защита… Все боится, как бы чего не вышло…

– Чего не вышло?..

– Вчера с кем-то по телефону говорил, я подслушала… просил что-то повырывать из каких-то журналов, о ком-то расспрашивал, как выглядят и так далее…

Я помотал головой, делая вид, что не въезжаю.

– Я и сама мало что поняла… А правда, почему ты на кафедру никогда не зайдешь? Неужели не тянет?

– К кому: к Зенону или к твоему отцу?

– Сменим тему… – взяла она меня под руку…

Ближе к ночи позвонил Зеленый.

– Я, Федор, со сторожем разговаривал.

– С каким сторожем?

– С «Трудовых резервов». Помнишь, мужичок там был такой, с красным носом, его еще все «Дедом Морозом» звали? Ну, вот. Никаких пацанов два года назад с десяти до двенадцати он не подтверждает.

– Вы и расписку у него на сей счет взяли?

– Расписку я у него в любой момент возьму… Хотя, ты прав: надо было сразу… Как-то, знаешь, неудобно было с расписки начинать…

Я молчал, усиливая его нервозность.

– Правда… что это я… завтра же это дело исправлю…

По этим его паузам, по прерываемому в трубке дыханию было ясно, с каким трудом сдерживает он распиравшее его желание хоть что-нибудь выведать у меня…

– Представляешь, – назавтра, глядя на меня больными глазами, сказала Василиса, – под отца кто-то роет. Сторож со стадиона говорит: интересовались, были там его опыты или нет. Хорошо хоть, предупредил. Отца ведь все уважают. Слушай, ты не знаешь, с чего у них все началось?.. У отца с Зеноном? Помнишь, мы с тобой на Владимирской горке в фуникулере застряли?..

Звонок перед сном:

– Федор, «Дед Мороз» что-либо подписывать наотрез отказался. Как подменили человека… Плохи, плохи мои дела.

В понедельник я был у Славки.

Красный до корней волос, сидя напротив, он отводил глаза.

– Ну, ладно, – рассуждал я, – ладно, я все понимаю. Но зачем ты ему все рассказал, своему дядьке?..

Славкино лицо сделалось уже не красным, а бордовым…

– Сказал бы мне с самого начала: пятьдесят на пятьдесят или вообще отказал бы, придумал бы что-нибудь, – продолжал я. – А то: «Без вопросов! Через пару дней будет!» Я неделю потерял… Конечно рассказал, выложил ему все, вот он тебе и приказал не лезть куда не следует. А ты мне сейчас паришь про какие-то командировки…

Самое страшное, Славка и не пытался возражать.

Ему надо было в город. Мы вместе вышли из дома, молча пошли к автобусу. Вбились с трудом на заднюю площадку, нас прижало к окну. В ту же минуту набрякшее небо прорвало: сквозь заливаемое струями стекло мы глазели на бегущую по асфальту реку… Пропустив свою остановку, я все-таки стал пробиваться к выходу.

– Пока… – небрежно бросил я Славке.

По щиколотки в воде уходивший под сплошным водопадом, я наверное, какое-то время был ему еще виден…

 

 

***

 

 

В тот же день ближе к вечеру, обзвонив все ателье проката, я прикатил на другой конец города, в единственный пункт, где еще была возможность разжиться на время бытовой мыльницей со свойствами диктофона. Кажется, агрегат назывался «Юность»… Или «Молодость»?.. Оказалось, один сегодня как раз должны были возвращать. Пришлось ждать.

Разглядывая убогий интерьер ателье, понемногу «теряя картинку», я всматривался в иной пейзаж – в тот, в котором я остался без друга, под болезненным взглядом подруги и между нацеленными с двух сторон на меня пистолетами дуэлянтов. «На линии огня» – так, кажется, это называют. Интересней всего: это было то самое место… единственное, безопасное… только осознать это можно было не сразу, а лишь хорошенько во все вглядевшись…

– Кто спрашивал «Юность»? (Или «Молодость»…)

Дома я весь вечер провозился с красной мыльницей, за сорок пять минут худо-бедно перетаскивавшей пленку из конца в конец. Проделав отверстие в стенке моей единственной зеленой, через плечо, деловой сумки, я вывел микрофон в ее наружный карман, с помощью ниток закрепив его кверху дырочками. Включив запись и застегнув молнию сумки, я долго прислушивался: агрегат работал вполне беззвучно и лишь по окончании записи при автоматической остановке ленты выдавал в тишине щелчок, способный сделать заикой. Итак, на все про все у меня сорок пять минут. Для надежности – сорок.

Не давая себе расслабиться, я набрал номер, первый в списке, предоставленном мне Зеленым.

– Але, Максима можно?

– Это я… Кто спрашивает?

– Вы занимаетесь прыжками с шестом?

– Занимался. А в чем дело?

– Не могли бы мы встретиться? Видите ли, я писатель, сам долгое время бегал на короткие, герой моей повести – прыгун с шестом, а личного опыта в этом деле у меня не имеется.

– Почему именно я?

– Да, в общем, случайно. Наткнулся в «Физкультпривете» за позапрошлый год на вашу фамилию, и вот сижу, обзваниваю по справочнику всех с этой фамилией. На втором десятке вы первый Максим и, слава богу, тот самый.

– Мою фамилию в газете?.. В связи с чем?..

– Какой-то очерк о легкоатлетических стартах. А мне шестовик очень нужен в качестве консультанта. Ну, просто очень.

– Ну… приезжайте…

– Прямо сейчас?

Собираясь, я прокручивал в голове ход будущей беседы, выбирался из возможных ловушек, выстраивал аккуратные подходы к сути дела…

Поднявшись на нужный этаж, выдержав паузу, я включил диктофон, наглухо застегнул сумку и позвонил.

– Проходите…

– Я почему… – начал я, устраиваясь в кресле, – шестовика своим героем сделал… Был у нас в сборной в мое время шестовик, твой примерно ровесник, а ты ведь знаешь, какое в сборной к шестовикам отношение: короли! Все девчонки у ног. Была, в общем, история и все такое…

Заплетая мозги, свои и его, я понемногу втянул его в разговор. Минут двадцать мы «танцевали» вокруг разбега, отталкивания, перехода планки, ощущения полета, реализуя мой, как я по ходу беседы начинал понимать, не самый удачный сценарий. Еще десять минут ушло на разбор методов тренировки.

– А что-нибудь новенькое в последнее время? Или все по старинке? – подглядывая на циферблат своих наручных часов, позевывая, поинтересовался я…

– А вот, я слышал, вроде, такое-то и такое-то появилось или все так, одни разговоры? – спросил я еще через пару минут…

– Так все-таки: существует подобный метод или это – желаемое за действительное? Не приходилось сталкиваться? – в третий раз закинул я «невод», вставая и осторожно закидывая на плечо ремень сумки…

Пожелав успехов в новой, уже без шеста, жизни, оставив Максима за дверью его квартиры, я поймал себя на том, что так же, как и в спортинтернате, не представился. Не возникло надобности…

Бесстрастная пленка трижды подряд зафиксировала полную неосведомленность моего «клиента» в существовании метода тренировки, которому он на протяжении нескольких месяцев трижды в неделю должен был предаваться с десяти до двенадцати. И все же моя победа сильно горчила: ни о каких расписках в разыгранной мной интермедии и речи идти не могло. А ведь именно расписки были голами, шайбами, нокаутами, припечатыванием на лопатки. Все остальное – всего лишь расплывчатое «игровое преимущество», субъективность, готовая в любой момент обернуться поражением.

Далеко за полночь я все еще не спал…

Утром я трясся в электричке в сторону одного из ближайших райцентров. Позвонив из автомата на вокзале, договорился о встрече.

Дверь открыл круглолицый парнишка. Я выдержал первую паузу, за которой последовали другие.

Не представляясь, не раскрывая цели визита, я без особого труда последовательно получил его подтверждения: да, занимался… да, в спортинтернате… да, в курсе: есть такой метод… да, участвовал в испытаниях, то есть…

– То есть?.. – задрал я подбородок, сверху вниз на него глядя.

Парень замолчал.

– Подпишешь сейчас бумажку, что ни в чем не участвовал, – все вопросы снимаем.

– Какие вопросы? – выдавил паренек, уже потирая пальцами.

Я протянул ручку:

– Не переживай… Я всего лишь устанавливаю истину.

– В институт поможете поступить? – спросил вдруг парнишка.

– Там видно будет…

Я продиктовал пару фраз. Спрятал в карман подписанную бумагу.

«Спасибо тебе», – захотелось мне сказать в дверях…

В электричке я стер с пленки последнюю запись, она была не нужна. Направлялся я, однако, не в город, а далее по маршруту. Вдохновленный нежданным успехом, я стремился его развить. В десяти минутах езды от райцентра располагалась военная часть. На КПП выяснилось, что не запланированная заранее встреча вполне возможна, но часа через три. От ворот части до райцентра ходил автобус. Болтаясь по базару и в районе вокзала, прокручивая в уме свой последний визит, я понемногу мрачнел. Во что я ввязался?..

Пройдя КПП, я дошел до указанного строения, оказавшегося чем-то вроде учебного корпуса. «Клиент» уже ждал меня в классе.

– Ну, как тебе здесь? – начал я.

– Нормально.

– Лучше, чем в спортинтернате?

– Смеетесь? – расслабился парень.

Я почему-то тоже рядом с ним успокоился. Не было в нем того напряжения, что у тех двоих, предыдущих, при всех их различиях неуловимо схожих между собой. «Отпуская гайки» в мозгах, я, неожиданно для себя, прямо изложил ему суть дела, присочинив только то, что я представитель кафедры, уполномоченный во всем разобраться.

– Ну, так что: был эксперимент? Участвовал ты?

– Да не было ничего, конечно. Тренер сказал в какой-то бумажке расписаться, все и расписались. Вы что, не знаете, как это делается?

– А почему ты не в спортбате? – вдруг спросил я.

– На всех спортбатов не хватило, – улыбнулся парень в ответ.

– Есть же не только республиканский, есть еще эти…

– Вы можете помочь?.. – перебил он. – Вы ведь по своему делу приехали, а не по моему.

– Расписку напишешь? Ну, что не было ничего… что не участвовал?..

– Сперва расписался, что участвовал, теперь – что не участвовал… – протянул он, весело на меня глядя. – И что ему за это светит?

– Кому? – спросил я, морща лоб. – Да ничего… Ты, может, думаешь, что к тебе какие-нибудь претензии будут…

– Знаете, вот здесь вот… – он обвел вокруг себя рукой, – какие-то претензии… Вы, наверное, не служили. Давайте ручку, бумагу…

Вечером я под каким-то предлогом отказался идти гулять с Василисой…

Влезть в голову другому человеку невозможно, думал я, сидя в своей комнатке. Только ведь это вовсе не обязательно. Для того, чтобы понять, что человеком движет, надо просто внимательно на него посмотреть. Пристально… Нелегко. Утомительно, да… Но, может быть, того стоит. Не такая уж это тайна за семью печатями. Все хотят: а) хорошо жить; б) производить выгодное впечатление; в)… Да, вроде бы, никакого «в»… Да и «б» только для того, чтобы «а», чтобы сбить с толку других, чье «а» сталкивается с твоим собственным. Конкретная тактика и стратегия людей в достижении «а» отражается в лицах, проскальзывая во взгляде, в мимике, застревая в волосах, застывая на кончиках ушей…

Каждый из обработанной мною троицы не являлся для меня загадкой. Вспоминая их лица, я, если можно так выразиться, осязал то, что за лицами. По-видимому, их взгляд на мир. «Вот видишь, – говорил я себе, – во всем этом есть очевидная польза: ты, кажется, становишься психологом… больше того – телепатом… разве это не пригодится в жизни?..» Может быть, отсюда, от первых подобных размышлений пошло потом это мое: благодарить друзей, коллег и знакомых за те поздравления в мой адрес, которых не было.

«То, что в вашей повести, это было на самом деле? – А как бы я обо всем узнал?» – проснувшись с этим диалогом в ушах, я, какое-то время вылеживая, улыбался, представляя себя где-то там, далеко впереди, писателем. «Что такое было это счастье от прыжка в длину и его результата?.. – думал я, лежа. – Там, в юности, в узком, тесном манеже. Нет, правда: победа на главном старте сезона, рекорд и потом весь день до самого сна – стоящая в груди освещенная солнцем волна…»

 

 

***

 

 

– Ты меня извини, – произнесла Василиса, когда утром я оторвал ее руку от нашего квартирного звонка, – я что-то в последнее время… Наверное, это из-за отца.

«Из-за отца». На втором курсе нашим «картофельным боссом» был уже Потрошков. Вторая и последняя в моей жизни картошка. Шестичасовой переезд на самый край республики, в единственный, наверное, колхоз, где отродясь не сажали картошки. Живя по разбросанным хуторам, между которыми по ночам выли волки, мы тянули изгороди, складывали огромные кривые стога, утаптывали силосные ямы, стояли на зерносортировке, убирали лен. Потрошков был обуян идеей дополнительного заработка (основной и без того был гарантирован). Прослышав о том, что одна местная семья в прошлом году заработала на клюкве семьсот рублей, он собрал деревенских баб, прихватил пару наших пацанов, выбил под это дело колхозный «ПАЗик», и в воскресенье вся команда рванула на знаменитое болото.

– Ну, как? – спрашивали мы вернувшихся к ночи наших товарищей.

– Весь день на болоте гадюк палками отгоняли, – был ответ. – Потрошков «землю рыл», с полведра набрал, остальные – еле-еле…

«Из-за отца»…

– Проходи, – впустил я ее. – Раздевайся. Давай помогу.

– Помнишь, мы с тобой в Лавре под землей заблудились?.. – Василиса положила голову мне на плечо, мешая помогать.

«Раздевайся… А, собственно…»… Пальцы мои, попавшие в глупое положение, замерли…

– Раздевайся?.. – очнулась она. – Как «раздевайся»?..

– А что, – усмехнулся я, – такого?.. – помогая ее рукам выйти из платья и одновременно разворачивая ее.

– Ты… что?..

– Говорю правду. Нет?

– А… я?..

– Слушаешь… Вот только не надо!.. вешалки!.. – силой оторвал я от вешалки ее пальцы, лихорадочно ухватившиеся за крючки…

Правда – не только, что сказано. Что происходит. С нами. Не с каждым в отдельности – вместе. Не – у каждого своя! «Своя» – ложь. Палач и жертва – одно. Боль – куда? – в счастье. Планы – смерть. Под ногами – небо. В ушах – земля. Все, что прожил, – надвинувшаяся незримо, далеко впереди схлопывающаяся… пасть…

– Не понимаю… – освобожденная наконец, она опустилась на тумбу для обуви. – Умом – да. Не понимаю, – жалуясь, подняла на меня глаза, – по сути, изнутри… Как? Чем? Зачем? Чем именно? Год, два… десять. Там, дальше. Здесь – понятно, – обвела она глазами прихожую. – А – там?.. Не в твой огород – так…

Кое-как успокаивая, я гладил ее тающие под моей рукой волосы… Главные для нас слова уже готовы были сорваться с моих уст.

– Папа говорит: все на кафедре на его стороне, – услышал я, себе в плечо. – Такие люди, как Зенон, сами не живут и другим не дают. Вся кафедра уже стонет. Как можно настолько не въезжать… не видеть… Вот что ими движет, такими людьми? Я недавно книгу прочла, оттуда привезли, о том, как завоевывать расположение людей. Оказывается, существуют приемы, правила привлечения людей на свою сторону. У нас ведь никто понятия об этом не имеет. Ты не в счет. А это целая наука, отдельная область знаний. Это ведь так много значит в жизни – создавать вокруг себя атмосферу благосклонности… Читала и постоянно ловила себя на мысли: если бы здесь у нас все это знали, использовали бы, мы бы уже давно… коммунизм построили. Сколько сил и времени уходит на ничтожные, в сущности, вещи. «Как поссорился Иван Иваныч с Иваном Никифоровичем»… Нет дыма без огня, я понимаю. Папа тоже не сахар. Но…

Одевшуюся с моей помощью, тихонько, не глядя на меня, прикрывшую за собой дверь… ее как бы и не задело, что дальше прихожей дело у нас не пошло.

Коротенькая ее ремарка засела у меня в голове. Самая короткая фраза во всей ее речи. Потянув за эту нитку, я попытался распутать клубок. Насчет своего конформизма я не заблуждался. Сколько себя помню, я не выносил конфликтов, готов был соглашаться и с теми и с этими, лишь бы никому не дать повода плохо обо мне думать. Почему так? Откуда в человеке берется смелость, независимость, желание идти до конца, безоглядность? Заложено все это изначально или может проявиться в определенных обстоятельствах? Почему у одних этого с избытком, а у других (как у меня) – кот наплакал? Должен ли я осуждать в себе то, что хочу быть хорошим для всех? И, главное: что в этой связи означает все, чем я в последние две недели занимаюсь?.. Вся еще «не остывшая» сцена в прихожей нахлынула на меня! Я только теперь ожил!.. Стоя тут же, в прихожей, у вешалки, сжимая впившиеся в ладони «Василисины» крючки, пережидал я этот холод с последним, где-то внутри (глубоко под ознобом) чуть слышным теплом…

Хочу ли я и сейчас быть хорошим для Потрошкова? Как ни странно, я не мог ответить отрицательно. Лично мне он ничего плохого не сделал. Это теперь все пошло под откос, и то… а как прикажете быть, когда обвиняют? Не было эксперимента – плохо. Но не смертельно. Есть главное – новый метод и очевидный эффект. Все эти педэксперименты… Попробуй еще организуй… Основной исполнитель работы, главный исследователь – кто? Потрошков. Ничего омерзительного, никакого свинства.

Причина конфликта «Ивана Ивановича» с «Иваном Никифоровичем», скорее всего, как и у Гоголя, – в самом их сближении, в накопившейся усталости тесных отношений, в амортизации ежедневных рукопожатий… Или мне просто выгодно так думать?.. Изначально союз этот был нужен обоим, бесспорно: кто-то мыслит, организует, кто-то исполняет и, кстати, тоже думает. Наконец мысли по существу истощаются, и начинаются мысли по форме, главная из которых – о дивидендах со всего дела. Начинается борьба за свою долю… Неужели со стороны Потрошкова это – преступление?..

Я закрыл глаза, вызвал к жизни лицо Зеленого, которое теперь стояло передо мной наподобие лиц опрошенной мною троицы: вглядываясь в эту стоящую напротив красноту (пятнами по краям щек сходившую на нет), в ходящие желваки и выцветшие брови, ловя этот ускользающий взгляд, расслабляясь, я старался вникнуть в то, что за этим лицом. В мысли, наверное. Нет, не в мысли – в суть мыслительной ткани, в исходный материал, рождающий именно одно, а не другое, на протяжении всей жизни, во всех вариантах, но именно это. И если то, что я видел, было правдой, тогда с моим собственным исходным материалом, несколько иной природы, дела обстояли неважно…

Забросивший в эти два-три дня с наскоку, почти необдуманно, начатое дело, утром я написал и разослал по нескольким адресам в другие города письма с просьбой к адресатам вспомнить и по возможности подробнее описать эффект применения ими два года назад метода Зеленого-Потрошкова, особенно все, что касается дозировки нагрузок в ходе этих экспериментальных занятий, в которых они участвовали, поскольку это крайне важно для спортивной науки и практики.

Гуляя по списку Зеленого, я подытожил: оставалось посетить с полдюжины столичных и ждать ответов на письма.

Вечером я трясся в трамвае по направлению к студенческому городку. Лил дождь. Выходя из трамвая уже в темноте, сквозь дождь услышав внизу, под ногами, какой-то шлепок, я не придал этому значения, всеми мыслями будучи уже там, в предстоящей беседе… На вахте в общежитии потребовали паспорт, и, обшарив карманы, я понял, что это был за шлепок, там, у подножки трамвая… Через пару минут я уже бороздил мостовую на остановке: пусто, шаром покати…

Под два метра ростом, молодой человек шагнул из темного «общежитского» коридора в фойе.

– Это я вам звонил, – единственный раз я не решился перейти на «ты»: парень, вчерашний школьник, уже улетал в тройном прыжке под семнадцать метров. – Отойдем?

Осторожничая, еще не придя в себя от потери документа, я выяснил, что ни о каком интересующем меня методе моему визави не известно. Отпустив парня, погрузив руку в сумку, я выключил диктофон…

К понедельнику последней, решающей недели пришли ответы на мои письма. На удивление, ответило большинство. Трое писали настолько расплывчато, что я и впрямь успокоился за интеллект спортсменов: это было по-настоящему здорово! – заключить из посланий о том, знакомы ли молодые люди с методом Зеленого-Потрошкова, не представлялось возможным. То есть ни да, ни нет. Таланты… Еще один убедительно просил подобными вопросами больше не беспокоить. В почерке и построении фраз чувствовалась рука взрослого. Вероятно, отца… Остальные четыре письма содержали искомую информацию: помочь в данном вопросе корреспонденты не могут в связи с их неучастием в подобных экспериментах. Дата и подпись присутствовали.

Итак, на руках у меня имелись шесть письменных подтверждений правоты Зеленого. Голоса еще шести свидетелей на пленке говорили о том же самом (четверых я посетил в последние пару дней). Плюс снимки классного интернатского журнала. Вполне довольно. А даже если и нет, меня от всего этого уже тошнило. Стоило мне начать гордиться своими следовательскими способностями, тут же накатывала волна концентрированного отвращения ко всему, что я проделал. Лица парней, из которых я вытаскивал показания, стояли перед глазами. Все они, в отличие от меня самого, говорили правду… Последнее, что я еще нашел в себе силы совершить, – это с помощью Гены Терёхина перегнать в нашей лаборатории диктофонные записи, сделанные на медленной скорости, на обычную пленку.

Странная мысль посетила меня, когда я окинул лежащую на моем домашнем столе «совокупность доказательств»: а сын ли я своей матери?.. Моя мать органически неспособна к вранью. Соврать для нее – пытка. Я не имею в виду сочинительство: сочинить, выдумать, высосать что-то из пальца, да так, чтобы самой в это поверить и другим пытаться внушить – этого сколько угодно. Но взять и сказать неправду… Особенно когда просят. Для дела. Для того, чтобы близким лучше, а другим хуже, а не наоборот… Соврать – всегда хуже для нее самой, поэтому близким здесь не светит: согласится, покивает, а сделает по-своему, так, что просивший (сын) останется в полных дураках. «Я не могу врать». Она честная, а остальное неважно… А отец?.. К нему вообще с такой просьбой не подъедешь: сказать не то, что на самом деле… В кого же я тогда?.. У родителей, равнодушных к алкоголю, может родиться потенциальный алкоголик: новая комбинация изначально «не-алкогольных» генов может получиться «алкогольной». Так, кажется?.. Две правды могут сложиться в…

Спасало лишь ощущение, что во всем этом деле я призван выполнить некую грязную работу, наподобие чистки оконных стекол, и призвало меня нечто большее, чем просьбы квартирных жильцов. Я – орудие истины. В этом своем самооправдании я понемногу дошел до того, что вот Иуда – он же тоже орудие, там же тоже, возможно, – в сценарии дело… и то, что он, может быть, чувствовал сценарий, никто никогда не узнает…

Пытаясь таким образом подняться, я опустился в своих глазах ниже некуда.

– Федор… – позвонив, сказал Зеленый.

И замолчал. Я тоже не спешил нарушать тишину.

– В четверг заседание кафедры, – подал он наконец голос. – Я бы мог заболеть, но все это как-то… белыми нитками шито.

«Еще один честный», – подумал я.

– Что посоветуешь? – не выдержал Зеленый очередной паузы.

– У меня на руках шесть расписок, шесть магнитофонных записей и весь отснятый классный журнал, – перечислил я, как в тумане…

 

 

***

 

 

В среду, позвонив, через слово благодаря меня, Зеленый поведал о том, что все прошло как по маслу: обмен «материалов» на снятие с него обвинений в клевете состоялся.

То, что у меня остались дубликаты диктофонных записей, фотокопии расписок и скопированные с помощью Гены Терёхина негативы, запечатлевшие интернатский журнал, я ему не сказал. Учитывая «лохизм» Зеленого, такая страховка была оправдана. Едя себя поедом за свои действия, я продолжал действовать грамотно и последовательно.

В четверг, когда на кафедре физвоспитания моего родного ВУЗа тихо-мирно проходило очередное заседание (среди положительно решенных вопросов: утверждение нового руководителя кандидатской диссертации Потрошкова и переизбрание Зеленого на новый пятилетний срок его доцентства на кафедре), в дверь нашей квартиры позвонили. Тот же звонок, что и утром на днях. Весь эпизод в прихожей – тот, вслед за утренним звонком – встал у меня в голове как живой. Под ложечкой засосало.

Пройдя в мою комнату, с интересом ее оглядев, Василиса присела на край дивана. Сложив руки, улыбнулась мне. Я, сев рядом, приобнял ее.

– А ты почему здесь, а не на работе? – спросила она.

«А ты?» – хотелось спросить и мне.

– У нас в аспирантуре с этим не строго, – ответил я. – Что-то я в последнее время подустал.

– Ну да, – кивнула она. – Проделана большая и плодотворная работа. Освоена новая профессия.

– Ты о чем? – накручивал я прядь ее волос на палец.

– Мы с папой вчера весь вечер слушали твои интервью: Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» отдыхает.

– Да ну… – дернул я ее волосы. – Ничего особенного…

– Не скромничай. И с письмами – впечатляет. Оригинально, свежо, по-хорошему ново…

– Ты, наверное, хочешь узнать, зачем я это сделал…

– Да нет. В общем-то, ясно. Отплатил Зеленому добром за добро (он же помог тебе с аспирантурой). Установил истину. Беспроигрышный вариант.

– Я знаю, что проиграл.

– В чем?

– Ты сейчас встанешь, уйдешь, и я тебя больше не увижу.

– Скажи, это было очень противно? Да? Хуже некуда? И все-таки ты это сделал… А это, на столе, что?.. На случай, если папа обманет? – встав, подойдя к столу, она перебирала валявшийся там «страховочный материал»: фото, пленки, кассеты. – Ну, что…

– Что…

– Вставай, одевайся. Пойдем.

– Куда… – произнес я, не поднимая головы.

– В ЗАГС.

У вас бывает так: мгновенный провал в животе, и страх от того, что восстанавливается очень уж медленно? А так бывает: летаете во сне и, просыпаясь, понимаете, что, к сожалению, только во сне… и вдруг снова летите, замирая от того, что теперь-то уж точно не во сне?..

Всю дорогу до заведения я так стискивал Василисину руку, что потом, уже на месте, она долго разминала пальцы, дула на них.

В ЗАГСе тетка у зеркала в коридоре мазала губы.

– Проходите, – сказала она, кивнув на кабинет. – Заявление?

Войдя за нами следом, оделила нас бланками. Радостными глазами следя за тем, как Василиса водит в своей бумаге ручкой, я спросил:

– А паспортные данные сейчас обязательно вписывать?

– То есть? – выходя в коридор, обернулась в дверях хозяйка заведения.

– Ну… я потерял паспорт, и, наверное, потом же уже будут другие данные…

– Нет… – услышал я Василисин голос и обернулся: выронив ручку, она смотрела перед собой в стену. – Нет… Это никогда не кончится…

Слыша, как скрипит отодвигаемый ею стул, видя, как она встает, как, уставившись в пол, выходит из комнаты, я мысленно с ней соглашался: никогда. Никогда не кончится. Это, месяц назад начавшееся со мной не по моей воле, не кончится уже никогда…

Вот и вся история о том, как я потерял друга, подругу, паспорт и что-то еще… что-то важное…

 

 

__________

 

 

Шесть лет спустя мы с женой принимали у себя дома Зеленого по случаю моей состоявшейся наконец защиты. Со своими физиками-лазерщиками мы отгуляли накануне, и вот теперь в гостях был один Зеленый. Я почему-то считал, что обязан это сделать – отметить вместе с ним.

С этими своими залысинами, но с отросшей, поднимавшейся над головой во все стороны, седой шевелюрой, он сидел за столом с не знакомой мне прежде умиротворенно-спокойной улыбкой. Не вчитываясь, перелистывая, вертел в руках подаренный автореферат моей кандидатской. За весь вечер мы с женой не услышали от него ни единого слова, сказанного с раздражением. Говорил вообще мало. Пил аккуратно и первым бросил. Пару раз на протяжении вечера я высмотрел попытавшееся установиться на его лице прежнее угрюмо-сосредоточенное, упрямое выражение ребенка, уверенного в подлости окружающих его детей… Но так же спонтанно, как оно пыталось пробиться, выражение это гасло: сил для бури, видимо, не хватало. Я узнал, что заведует кафедрой Потрошков, что, в принципе, все хорошо, что наука у Зеленого не на первом месте – главное, чтобы ему позволили оставаться на кафедре и после достижения пенсионного возраста (в уме я подсчитал: до пенсии оставалось еще прилично)…

Вскоре от кого-то из прежних ВУЗовских знакомых я узнал, что Зеленый в последнее время попивает и что его на кафедре «терпят»…

Во времена всеобщего постперестроечного развала, когда зарплата старшего препода составляла что-то около двадцати долларов, а киоски по всему городу были забиты недоступными по цене «сникерсами», мы снова как-то раз встретились: Зеленый позвонил сам. Думаю, он хотел занять денег, но, увидев пальтишко на мне и шапчонку, и эти потерявшие форму мои ботинки, передумал. Мы просто ходили по улице, общались.

– Я, Зенон Владленович, слышал, вы новоселье справили. Ну, как вам в новой квартире?

– От меня, Федор, жена сбежала. С моим аспирантом.

Вот такое у нас получилось общение…

Года три назад, после многолетнего перерыва, он опять позвонил. Был уравновешен, спокоен. Прежние времена вспоминал с отстраненной рассудительностью, эмоция отрицания в нем словно, перегорев, навсегда исчезла.

– Я, Федор, один в квартире. Иногда не знаю, как жить, еле-еле дотягиваю от пенсии до пенсии. Вот такие дела, – потухшим голосом завершил он свой рассказ.

– Давайте, Зенон Владленович, мы с женой к вам придем, принесем с собой то-сё, посидим как люди.

– А что!.. – загорелся он. – Когда?

– Знаете… ближайшие дни абсолютно заняты, кручусь-верчусь… Давайте так: в этом месяце.

– Давай, Федор.

– То есть, договорились? До конца месяца обязательно провернем это дело.

– Федор, я жду звонка…

Первые дни действительно были загружены у меня до предела. А потом дела повернулись так, что посреди месяца неожиданно пришлось мчаться по вызову во Францию, на конференцию лазерщиков. Неделя, на которую я планировал нашу встречу с Зеленым, вылетела напрочь. Вернувшись в последний день месяца, я ему позвонил.

– Зенон Владленович, это я!

Молчание…

– Это я, Зенон Владленович.

– Что ты хотел?

– Завтра, как вам? Идет? Если завтра мы с женой к вам заявимся?

– Не надо…

– Почему? Мы ведь договаривались в этом месяце… Да, сегодня последний день месяца, но я летал… мне пришлось, неожиданно, на конференцию… я ведь за два дня до того еще не знал, что придется… Ну, так как? Мы придем?..

– Нет. Не надо, – после долгой паузы глухо прозвучало в трубке, которую вслед за тем положили.

Зеленого опять обманули… Я представил, как он ждет, каждый день, смотрит на телефон. Весь месяц… Вероятно, я был его последней надеждой. Чисто в человеческом плане. Мне единственному он доверял безоглядно, даже когда мы не общались годами. Ну, что ж. В своих подозрениях он оказался прав: людям верить нельзя. Этим своим «не надо» он со мною порвал (что, может быть, с его точки зрения, давно пора было сделать)… Я со своей стороны тоже больше не предпринимал попыток выяснить отношения. У меня было стойкое ощущение, что это попросту бесполезно. «В свое время я сделал для него все что мог, в долгу не остался, – говорил я себе. – Человек всю жизнь был запрограммирован на разрыв, наши отношения себя исчерпали. Он сам так решил…»

В последний раз я видел Зеленого за полгода до его смерти. Глядя в окно автобуса, медленно подруливающего к остановке в квартале, где жил мой бывший наставник, я узрел седого, слегка (но только слегка!) сгорбленного старика в болотном плаще и светло-зеленых спортивных штанах, с чем-то вроде сетки в руках выходящего из магазина. Размахивая свободной рукой, той же физультурной походкой, что и тридцать лет назад, только теперь слегка переваливаясь, он шагал вдоль бесконечно длинного, в полквартала, здания… Почти сразу же я удержал себя от того, чтобы встать и выйти на остановке… Сидел и смотрел в окно на краснолицего седого старикана, несшего домой скудный обед. Просто сидел и смотрел…

Когда автобус тронулся, когда не прошедший и половины длиннющего здания старик в зеленых штанах, отставая, остался наконец далеко позади, переводя дыхание, я усмехнулся. Я, видите ли, поймал себя на мысли, на ощущении, перерастающем в непреклонное убеждение в том, что, делай Потрошков всю работу под руководством Зеленого, педэксперимент был бы проведен, и был бы проведен в соответствии со всеми правилами и требованиями, предъявляемыми к подобным экспериментам.