Том 3. Повести и рассказы ⋆ Страница 11 из 12 ⋆ Книги Владимира Ю. Василенко

Том 3. Повести и рассказы

Бедный Бобер

 

 

 

Какое удовольствие – босичком гладить собаку!..

Нанежив пятки и пальчики, Дуня соскакивает с дивана и, погрозив уставившемуся на нее Боберу, исчезает за дверью. В утренних сумерках гостиной блестит на свету, прокравшемся между шторами, ореховый раек собачьего круглого глаза.

В дальней спаленке дед, поймав Дуню за руку, не отпускает. Дуня смеется.

– Дедушка… деда… Расскажи про Бобера…

– Грустное или веселое? – уточняет дед, поворачиваясь к Дуне и, заведя свободную руку за голову, похватав пятерней воздух, ловит наконец железную дужку кровати.

– Грустное, – смеется Дуня…

– Все-таки надо отучать ее от этой привычки лазить в спальню, – встречаясь с папой на кухне, растряхивая полотенцем мокрые волосы, говорит мама, – когда мальчик еще отдыхает. Выпускные на носу.

– Ну… – разводит папа руками… – осенью уже не полазит.

Остановившись, родители смотрят друг на друга так, словно впервые увиделись. Папа приобнимает прислонившуюся к нему маму…

– Когда ты была еще крохой, мы переезжали из маленькой квартиры в эту, большую… Из старой я уходил последним… Оглядел с порога пустой коридор… и сделал вид, что ухожу… что уезжаю… а его с собой не беру… – угомонив Дуню, усадив ее к себе на кровать, шепотом, чтоб не разбудить лежащего на своем диванчике внука, говорит дед.

Улыбка сходит с Дуниного лица.

– Поначалу, не смея идти за мной… стоя там, в дверях пустой комнаты, он еще танцевал… по-собачьи… перебирая ногами по полу… а потом словно прилип на одном месте… Было видно, как ужас в его глазах понемногу сменяется тоской…

На Дунино лицо находит тучка. «Не замечая», дед продолжает, все с теми же паузами:

– Уже выходя, я обернулся… обернулся и закричал, смеясь: «Бобер, Бобер, ко мне!..» А он… он стоял и не шел… И смотрел все так же…

Дед гладит по головке притихшую Дуню… Внук, обернувшись с дивана, уставясь на сестру и деда, в конце концов заводит на манер святого Себастьяна глаза на потолок и шумно вздыхает.

– Сегодня у нас Кривицкие, не забыл? – спрашивает мама папу на кухне. – Тебе не кажется, что у нашего с их дочкой… На работе сегодня не задерживаемся, да?.. Как твои «личностные архетипы», продвигаются?

– Все бы ничего, если б не это ощущение… – папа, подув в чашку, потягивает чаек… – Иногда, знаешь, находит. Что все наши статьи, отчеты, исследования – копание… известно, в чем. А на деле… Высадились на Землю пять-шесть пришельцев во времена оны – вот и все «архетипы». Нет, правда. Комплексы, фобии, энергетика, мировосприятие: пять-шесть основных линий. И это при всем множестве комбинаций, пересечений в потомстве… Знаешь, до чего у меня иногда доходит?.. Что все Крестовые походы, включая последний, – следствие скрытой личной неприязни одного из высадившихся к другому… Ну?.. Как тебе такой ученый в моем лице?.. – встает из-за стола папа. – Спасибо.

 

 

***

 

 

Тихий час. Дуню уже не укладывают, как прежде, – сама, на минутку вытянувшись на диване в гостиной, начинает посапывать.

«Неужели в чувстве собаки, прячущей со страху глаза – столько много, столько всего?.. – рядом в кресле, опустив на колени газету, думает дед. – На собаку кто-то кричит… она не знает, за что… хвост поджала, в глазах ужас… Вот этот вот ужас: неужели острое, глубокое чувство животного, человека – самое важное, что существует вообще? Прямо у нас под носом. Яма. Пропасть. Чувствительная бездна. Ключ к пониманию. Нет, не к пониманию. Понимание само по себе ни к чему не ведет…»

– А собака знает, что она собака? – Дуня уже давно смотрит на деда.

– Вот ты летом на даче видишь… грушу на дереве. Ну вот, представь: ты знаешь, что это сочный, вкусный плод. Знаешь, как его сорвать, вымыть, съесть. Только не знаешь, как он называется… Представила?

Дуня кивает.

– Вот так и собака. Облизывая пораненную лапу, она знает, что это ее лапа, отряхиваясь, знает, что чистит свою шубу. Она даже может узнать себя в зеркале, если ее к зеркалу приучить. Но что лапа называется «лапа», шуба называется «шерсть», а вся она, та, что в зеркале, называется «собака», она, конечно, не знает. Знает только свое имя… кличку. Ну, что?.. – смотрит на Дуню дед.

– Нет, деда. Как же она может не знать «лапу», если она ее дает. Мы же с тобой играем в «Дай лапу». Я говорю: «Дай лапу», и Бобер дает, – лукаво глядит Дуня на деда.

– …Но не знает, что ему говорят два слова, что первое слово означает просьбу «дай», а вторым называют то, что он дает… Вставай, раз не спишь.

Тут же закрыв глаза, Дуня долго лежит… Дед уже поднимает газету с колен.

– Дедушка, ты не умрешь? – обращенные к деду Дунины глаза полны слез.

– Здрасьте-пожалуйста… ты что это…

Лежа, не шевелясь, Дуня лишь косится в его сторону.

– Не умрешь? – всхлипывает она.

– Что ты, глупая… не умру… не умру, конечно… вот придумала… – бормочет дед.

– Никогда? – успокаивается внучка.

– Никогда…

Побродив по комнатам, постояв перед дальней спаленкой, Дуня толкает дверь.

– А-а-а… Поппи-колготка… – оборачивается сидящий у окна за письменным столом брат.

– А что ты читаешь? – спрашивает Дуня с порога, не решаясь войти.

– Так… одну книжку… «Три по сто пятьдесят» называется.

– А что такое «Три по сто пятьдесят»? – осмелев, Дуня подходит к столу.

– Три романа по сто пятьдесят страниц. Автор так назвал. Ничего у мужика с юмором, да? Во, гляди, первого название, читай, – незаметно подсовывает брат книгу под раскрытую толстую тетрадку.

– «Мож-но ли из-ме-нить мес-то встре-чи…» – читает по складам Дуня выведенное на тетрадной странице печатными буквами.

– А знак в конце какой?

– Вопросительный.

– Ну, так спрашивай.

– «Можно ли изменить место встречи?» Да?

– Теперь второго название. Знак в конце.

– «Чья… чья со-ба-ка… Чья собака?»

– Молодец. Третьего. Знак.

– «Ско-лько… сколько не-гри-тят?» – глядя на брата, Дуня хохочет вместе с ним.

– «Можно ли изменить… место встречи?» – заходясь уже до слёз, брат ударяет себе по коленке! – Пред… представляешь?..

– Ага!.. – вторит ему Дуня, тоненько заливаясь.

– Дуня… – где-то в комнатах подает голос дед, вслед за тем появляясь в дверях. – Дуня…

Беря Дуню за руку и внимательно глядя на внука, поднимает указательный палец свободной руки:

– У человека… послезавтра… экзамен!.. А мы мешаем.

 

 

***

 

 

– …Меня?.. Этот рубенсовский мужчина? Ты с ума сошел… – суетясь на кухне, мама быстро открывает один за другим верхние шкафчики, тянясь на цыпочках, заглядывая внутрь… – Знаешь… куда я изюм поставила?.. знаешь, что их дочка нашему говорила, я подслушала… А, вот он!.. Смотрел, говорит, «Миссия невыполнима-3»? А про что там? Это наш спрашивает. Про то, говорит, как папа шнурки завязывает. Ну, ты представляешь?.. Представляешь?..

– Я представляю, что наш обо мне говорит.

– Только хорошее… – быстро оборачивается мама, – нет-нет!.. Это не в мясорубку!..

– А Бобера ты куда? – выходит из дальней спаленки дед. – Дуня? Я специально его в твою комнату, а ты опять в гостиную…

– Да-а… Мы все тут сидеть будем, а он там оди-и-ин…

– Ну, ты хоть что-нибудь выучил? – отрываясь от мясорубки, спрашивает папа вошедшего в кухню сына. – И так сегодняшний вечер, считай, пропал… Я с тобой, кажется, разговариваю.

– Нормально… – запихнув в рот кусок батона, подает голос сын.

– Придут люди, большая просьба: не заставляй нас с мамой краснеть. Все свои шуточки отложи на потом, ладно? Без этих твоих, как в прошлый раз, гримас и ужимок. Девочка из культурной семьи, бог знает что, наверное, подумала. Постой, я не закончил. И кроме бокала вина… Сделай так, чтоб я понял, что ты меня слышишь!

– Целиком… Ма, колбасы нет?..

– Поговорили… – отер отец лоб рукой, когда сын вышел. – Твое воспитание… Вот что ты сейчас молчала? «Мальчик занимается», «мальчик занимается»… Посмотрим, что этот мальчик принесет послезавтра…

– Ну, скоро уже они придут? – сидя на диване, Дуня прижимает к себе Бобера.

– Скоро, – смотрит дед на настенные часы. – Проголодалась?..

 

 

***

 

 

– …«Лошадь, тебя понесло? – “Да” – кивнула лошадь», – разливая по фужерам, говорит Илья Ильич, большой, как гора, главный гость и, переменяя бутылку, протягивает новую уже к рюмкам.

Дуня смеется вместе со всеми не от того, что именно он говорит, а от того, как смеются вокруг нее: все вместе и каждый по-своему. Слева от нее, сразу за братом, смеется в голубом платье та, кого главный гость в шутку (Дуня понимает, что в шутку) называет «Ильинична». Справа – мама. Напротив – папа, главный гость и жена главного гостя Алисия Альфонсовна. Во главе стола – дедушка.

– Самое отвратительное в пьянстве – тосты… – ставит бутылку на место Илья Ильич. – Ну, так что? Без церемоний?

Не дожидаясь ответа, человек-гора, запрокидывая голову, глотает саму, как кажется Дуне, свою рюмку. Папа, держа свою перед собой и не думая ее глотать, в два приема, с перерывом, морщась, выпивает. Алисия Альфонсовна, обмакивая губу, только делает вид, что пьет. Дед, благородно изогнув кисть, отставив мизинец, поднеся рюмку ко рту, откидывает голову, как запивая таблетку. Дуня вырастет – будет так. С мизинцем. Мама, выпив, облизывается («Вкусно»). Брат, приканчивая свой фужер, издает предательский чмок, отчего «Ильинична», уже отставившая свое пригубленное, отстраненно-весело, напрягая глаз, морща губы, косится в его сторону. Надо будет Дуне выучить перед зеркалом…

Под общий звон вилок о тарелки Дуня наконец берется за свой любимый квас, сегодня в высоком круглом стакане с золотым ободком.

– …Вот так коза моя стояла, вот так березонька росла… – приговаривая, снова обносит Илья Ильич бутылку с вином над приборами дам и молодежи… потом берет другую. – «Русский мартини» знаете? Бутылка водки на банку маслин…

Смешно?..

– Я все же хочу сказать, – отодвигаясь от Дуни на край дивана и разворачиваясь к гостям, говорит мама. – Как хорошо было встречать Рождество в Праге со своими! Хоть и Прага, не Бомбей, не Сидней, почти дома, а все равно… Как хорошо, что мы там встретились, познакомились. Представляешь, папа, сидим, над столиками гул вокруг, и ни словечка по-русски. Ну, думаем, попали… И тут вдруг… ведут к нам…

– Давайте за Турцию летом! – вступает Дунин папа. – Как хотите, я считаю, своим тесным кругом везде веселей. Одна семья хорошо, а две лучше!.. Ну, так как, надумали? Так что, все «за»?!

Веселье выходит на плато. Говорят разом. Только дедушка вежливо помалкивает, улыбаясь в усы.

– Дуня. А что мы тебе принесли… – отклоняясь, из-за спины брата обращается к Дуне «Ильинична».

В своей комнате Дуня усаживается на стул… Соскакивает, убегает и возвращается с Бобером!.. Брат с «Ильиничной», поколдовав над видеомагнитофоном, присаживаются рядом, на кровать. Увлеченная ожившими на экране героями мультика, Дуня не замечает, как комната позади нее пустеет.

– Фас, Бобер, фас! – прикрывая за собой дверь родительской спальни, дурачится брат.

– Профиль, Бобер, профиль… – отступает «Ильинична», пока не садится на застеленную постель.

– Собачек… – гладят Бобера с одной стороны.

– Собан!.. – теребят с другой.

Наконец Бобер оставлен в покое. Брат дотягивается до ночника и выключает свет. «Ильинична» тут же встает.

– А ты мне за это пуговицу пришьешь… – дрожит в полутьме у стены юношеский баритон.

– За что «за это»?..

– За рубашку…

Какое-то время спустя слившиеся силуэты разделяются сверху.

– В Турции… это будет… несколько проще… – с придыханием сообщает девичье сопрано.

Дверь распахивается, в спальню одновременно врываются свет и звонкий девчачий голос:

– А какие у вас еще мультики есть?!

Мгновенно собрав рукой блузку, «Ильинична» одними глазами показывает Дуниному брату на открытый дверной проем.

– Хочешь, я сделаю тебе крылья?! И ты будешь летать по квартире! – вдохновенно обращается брат к сестренке. – Только для этого ты должна уменьшиться в десять раз… Беги к маме и спроси, умеешь ли ты уменьшаться в десять раз.

«Ильинична», провожая глазами Дуню, застегиваясь, переводит дух.

– Мама, мама! Я умею уменьшаться в десять раз? – перебивая разговаривающую за столом маму, заглядывает Дуня ей в глаза.

– Уменьшаться?.. – недоумевает мама.

– Тогда мне сделают крылья, и я буду летать по квартире…

– Ну, я счас ему дам! – отставляет рюмку папа.

Мама через стол хватает его за руку, и он опускается на место.

Обиженно входя в пустую родительскую спальню, Дуня направляется к Боберу, лежащему на боку на кровати…

– Не берут в свою компанию? – обращается к ней, вернувшейся в гостиную, устраивающей Бобера на диване, Илья Ильич. – Ну, не беда, правда?..

Дуня не отвечает.

– А почему игрушечный? – поворачивается Илья Ильич к папе.

– У нас хорошее воображение… – папа подмигивает Боберу.

– А хотите, живого принесу? – обращается главный гость к хозяевам.

– Получишь в ответ два, – кажется, впервые за вечер подает голос Алисия Альфонсовна. – Вместе с тем, что принес…

Никто не обращает внимания на то, какие у Дуни сразу глаза!..

– Вспомни, ты уже предлагал… у нас есть знакомые, – поворачивается Алисия Альфонсовна к Дуниной маме, – у нас с ними серебряные свадьбы практически одновременно. Что подарить?.. Илья собирался к их терьеру добавить сеттера. Что тебе ответили? – поворачивается Алисия Альфонсовна к мужу. – «Получишь в ответ два. Вместе с тем, что принес». Илюша, ты вот так говоришь, и не представляешь. На любую ситуацию надо уметь смотреть взглядом другого. Собака – не шутки. У кого-то аллергия на шерсть, кормить, гулять три раза в день, минимум…

– Я вчера выхожу из подъезда…

– …семь утра, полседьмого, воскресенье, суббота, хочешь — не хочешь – вставай, веди… это вовсе не шутки…

– …выхожу из подъезда, – продолжает Илья Ильич, – сосед на травке с доберманшей на поводке, и она, это… присела. Я киваю ему, говорю: «А ты что ж отстаешь?»

– …не шутки.

– Он тебя слушается? – не обращая внимание на то, что Дуня молчит, вновь обращается к ней Илья Ильич. – Не хулиганит? Перья павлиньи не рвет? (В углу гостиной на полу в вазе стоят перья). Смотри!.. – шутливо грозит Боберу главный гость. – Павлин вечером за перьями придет – он тебе наваляет!..

Чтоб дотянуться до выключателя, нужна табуретка. Тяжелая… Сделав дело, Дуня тащит ее обратно на кухню.

– Пойдем… – подхватывая Бобера, входит в тускло освещенную (под потолком светлее, внизу чуть видно) узкую кладовку.

На антресоль ведет приставленная наискосок лесенка. Дуня ни разу не лазила. Даже сама… Беря Бобера на руки, она прислушивается… Издалека вплывает в кладовку приглушенный дедушкин тенор:

 

– Давно не бывал я в Донбассе… –

 

тут же подхватываемый дружным хором гостей и хозяев:

 

– Где волны бушуют у скал!..

 

На лестнице тесно. Ставя ногу на нижнюю ступеньку, Дуня изо всех сил прижимает к себе Бобера и, подтягиваясь, вырастает ровно на один осиленный пролет… Выскользнув из рук, Бобер падает вниз… Переведя дух, Дуня почти с самого верха спускается… Отерев лоб, поднимает с пола дружка… Восхождение повторяется. На самом верху у Дуни еще остаются силы на то, чтобы перевалить мягкое черное тело друга через верхнюю ступень лестницы на заветную полку.

– Не бойся, собачка. Никто тебя не найдет.

 

 

***

 

 

За полночь на кухне из крана льется вода. Мама без сил сидит на табуретке у раковины. «Или выключить, или домыть…» – думает мама.

Вечер и нравится ей, и не совсем. Вот и придраться не к чему. А все равно на душе смута. Как хозяйка, вроде, не оплошала. Мальчик с девочкой исчезали?.. Девочка, вроде, правильная… знает себя… Что тогда?.. Никто не упился, с закусками полный порядок. Что же? Суета? Не те разговоры? Доминирование гостя за столом? Эти его прибаутки? Что?..

М-м?.. Что?

Кое-как закончив с посудой, заглянув по дороге в ванную, мама, держась за стену, направляется по темному коридору к спальне. Оглянувшись уже от двери, понимает: что-то не так. Возвращается к кладовке. Так и есть: свет внутри. Только какой-то очень уж слабый… так, словно лампочку там, наверху, что-то загородило… Разглядывая Бобера на кухне, мама видит на черном бархатном животе пса свежий коричнево-ржавый круг. «Ожог» от лампочки. «Завтра рёву будет на весь дом…» – думает мама, не веря, что на сегодня еще не всё… Блымая глазами, уже на автомате, из баллончика с черной краской-аэрозолью прыскает на коричневое пятно. Прикрывшись ладошкой, зевая, глядит на свою работу. Поворачивает пса мордой. Смотрит в собачьи натерпевшиеся глаза:

– М-м?.. Что?